СУДЬЯ

ГЛАВА I

«Precor sanctos apostolos Petrum et Paulum» [Во имя святых апостолов Петра и Павла (лат.).] , — неслось из Ара Кёли псалмопение монахов, когда Карл Великий под ясным мартовским небом Рима поднимался по истертым ступеням на Капитолий. Он величаво шествовал в императорской короне, которую незадолго до этого, к его искреннему удивлению, возложил на него по внезапному наитию папа Лев. Сознание того, что он отныне является владыкой мира, наложило глубокий отпечаток на его суровое лицо. Сегодня, накануне отбытия из города, он пожелал присутствовать на торжественной заупокойной обедне по своем отце — короле Пипине.

По левую руку его шел аббат Алкуин, позади следовала свита из воспитанников придворной школы, набранных в разных христианских странах. Они держались в некотором отдалении — отчасти из почтительности, отчасти с тайной мыслью в подходящую минуту незаметно ускользнуть и не присутствовать на обедне. Закованные с головы до ног в железо, они с безразличным и надменным выражением лица лениво плелись следом за императором, небрежным кивком отвечая на приветствия толпы, "равнодушные к величию и мощи, которые открывал их взору вечный город.

Они задержались на первой ступени, в то время как Карл, в сопровождении Алкуина, уже стоял наверху, перед бронзовой конной статуей.

— Мне всегда хочется сызнова созерцать этого всадника, — сказал он, — обратившись к ученому. — Сколь кротко царит он над землей! Его десница как бы благословляет ее. И сходство, видно, передано хорошо.

Но ученый аббат тихо сказал императору:

— Всадник — не Константин. Я это давно установил. Но хорошо, что его таковым считают, иначе всадника и коня давно расплавили бы в огне. — Маленький аббат поднялся на цыпочки и шепнул гиганту императору на ухо:

— Это философ и язычник Марк Аврелий.

— Правда? — улыбнулся император.

Они подошли к вратам Ара Кёли и скрылись за ними. Уже погруженный в молитвенное настроение, император не обратил внимания на стоявшего неподалеку миловидного юношу в одежде горца из Ретии, который почтительными поклонами старался привлечь его внимание.

— Стойте, господа! — воскликнул один из свиты, остановившейся против бронзового всадника, и схватил за руки своих спутников справа и слева. — Теперь, когда все набухает и наливается (из садов поблизости доносились запахи земли и весны), — я хочу украсить свой кубок и все, милое моему сердцу, фиалками, а не вдыхать ладан, особенно на обедне. Неподалеку отсюда я набрел на кабачок с высеченной из камня кормящей волчицей. И сразу меня жажда одолела. Давайте полюбуемся немного на этого всадника и скроемся в таверну.

— А кто это такой? — спросил кто-то.

— Греческий император.

— Давайте сбросим его.

— Чего это он ноги так растопырил?

— Видно, на водопой едет!

— Эй ты, конюх!

— Ну, и конь хорош!

— Раздулся, как откормленная свинья!

Так старались они наперебой перещеголять друг друга в дерзких остротах. Античного коня основательно и немилосердно раскритиковали.

Учтивый горец мало помалу приблизился к кружку шутников. Он, очевидно, намеревался, когда смех на мгновение смолкнет, пристать к этой группе и непринужденно завязать с ней знакомство. Но придворные не обращали на него никакого внимания. Тогда он набрался смелости и сказал, как бы обращаясь к самому себе

— Сколь удивительна эта придворная школа, и баловень счастья тот, кто в нее попал.

Рыжебородый школяр в кольчуге глянул на него через плечо и невозмутимо сказал:

— Мы по большей части от занятий увиливаем. — Потом, повернувшись к нему всем своим огромным телом, он с насмешливой ухмылкой спросил: — А кто твои родители, мальчик? А ну-ка, похвались ими.

Тот охотно ответил:

— Я племянник епископа Феликса из Кура, и он послал меня с письмом к святейшему престолу.

— Ретиец, — с серьезным видом сказал долговязый, — тебя послали к источнику истины. Ты стоишь у входа к ее апостолам и на могильных плитах ее бесчисленных приверженцев. Дай же правдивые показания и мужественно сознайся: я епископа сын.

В эту минуту из Ара Кёли донеслись молодые свежие голоса монахов, возносившие глухую жалобу и мольбу о прощении: «Concepit in iniquitatibus me mater mea». [В грехе зачала меня мать моя (лат.).]

— Слышишь?— указал придворный на церковь. — И они об этом знают.

Вся толпа разразилась оглушительным хохотом. Умный племянник епископа сдержал свой гнев. Вспыхнув и слегка склонив голову, он сказал:

— Епископ Феликс под сенью гор с благоговейным ликованием приветствует солнце премудрости, восходящее из вашей школы, и поручил мне для удовлетворения своей все еще юношеской жажды познания приобрести для него самые важные рукописи этой возрождающейся науки, особенно же несравненную книгу диспутов аббата Алкуина. Говорят, что сей великий и добрый учитель снабдил каждого из вас редкостным экземпляром своей книги; и я полагаю, что кто-нибудь, господа, пожелает за некую плату мне ее уступить.

— Речь твоя правдива и мудра, сын епископа, — возразил придворный, передразнивая его, — и если бы мой Алкуин не находился давно в руках евреев, возможно, что в этот час мы с тобою славно бы сыграли на него в кости.

— В руках нехристей? Эта божественная мудрость! — горестно воскликнул племянник епископа.

— Мудрость?— с издевкой ответил рыжебородый.— Уверяю тебя, сплошная чепуха. Впрочем, я знаю ее наизусть. Слушай, житель гор!

Он сгорбил свою худую спину, как сутулый школьный учитель, поднял вверх брови и обратился к самому молодому из компании — кудрявому мальчику, в южных смеющихся глазах которого так и искрились радость и желание принять участие в этой безбожной игре.

— Юноша, — тоном проповедника начал мнимый Алкуин, — у тебя добрый нрав и понятливый ум. Я задам тебе непомерно трудный вопрос. Посмотрим, ответишь ли ты на него. Что есть человек?

— Свет среди шести стен, — благоговейно ответил мальчик.

— Какие это стены?

— Лево, право, перед, не перед, верх, низ. — Название каждого из этих пространств он сопровождал соответствующим телодвижением. При пятом он устремил взгляд в сияющее небо, словно восхищаясь сонмом ангелов, а под конец вперил глаза в землю, якобы узрев засыпанную Тарпею. Бурные рукоплескания были ему наградой за это шутовство.

Все растущее веселье придворных школяров начало беспокоить епископского племянника. Но тут, к счастью, выступил один из воспитанников, храбрый воин богатырского сложения, у которого на бедре висел изогнутый рог.

— Будь спокоен, — сказал он, взяв горца за руку, — пергамент ты получишь, я тебе его дам. Он где-то валяется среди моих вещей.

Избавитель юноши увел его по лестнице Капитолия вниз, не обращая больше внимания на своих спутников. Теперь они дружелюбно шли рядом, но воспитанник придворной школы отпустил руку горца и погладил охотничий рог, на который устремлен был внимательный взгляд епископского племянника.

— Это рог горных мест, — сказал ретиец.

— Верно, — ответил юноша в шлеме, — а каких горных мест?

— Наших, земляк. Я узнал тебя по разговору, так же как ты меня, когда избавил от насмешек придворных школяров, за что я тебе весьма признателен. Знай, что меня зовут Грациозус, — смышленый горец благоразумно скрыл это красивое имя от придворных, издевавшихся над конной статуей, — по-немецки Гнаденрейх, а ты Вульфрин, сын Вульфа, если, как я полагаю, этот охотничий рог достался тебе в наследство.

Вульфрин нахмурился. Ему, видимо, неприятно было напоминание о родине. Потом он внимательно оглядел Гнаденрейха, нашел, что это привлекательный, хорошо сложенный юноша, угодный людям и богу и вполне заслуживший свое имя. Похлопав его по округлому, гибкому плечу, которое как бы само напрашивалось на эту покровительственную ласку, он сказал:

— Становится жарко. — И действительно, мартовское солнце не только сияло, оно жгло. — Да, становится жарко, — повторил он, сняв шлем, и отер рукой пот. — Давай осушим кубок. — И, не дожидаясь ответа, он, пройдя несколько шагов, — завернул в открытый монастырский двор и бросился на каменную скамью, куда скромно присел и Грациозус. — Мне нельзя отлучаться дальше, — сказал придворный, — чем доходит звук рога, которым император сзывает свою школу. Да и влюблен я в это юное создание, — шутливо Добавил он, указывая на пальму, росшую неподалеку, на выступе холма, и насчитывающую примерно шестнадцать годичных колец. Колеблемая легким ветерком, она казалась на фоне голубого неба огромным опахалом.

— Это место называется ad palmam novellam [У юной пальмы (лат.).], и ключарь Петр поднесет нам крепкого вина. Эй, Петр! — Старик с взъерошенной бородой, огненным взглядом и двумя огромными ключами у пояса принес кувшин и кружки.

— Пальма Новелла — это ведь женское имя, — сказал Грациозус и пригубил вина из кубка.

— Возможно, — ответил Вульфрин. — В Испании, если я не ошибаюсь, много их водится, крещеных и некрещеных. Меня это не занимает. К женщинам я вообще равнодушен.

— Но твою сестру в Ретии тоже так зовут, — без всякой задней мысли сказал Грациозус.

— Мою сестру... в Ретии..?

— Ну, конечно, Вульфрин, — дочь Стеммы-судьи, моей соседки по Мальморту на Нижнем Рейне. Разве ты никогда не видел в лицо госпожу Стемму, вторую жену твоего отца?

— Третью, — проворчал Вульфрин, — я родился от второй.

— Тебе лучше знать. И о внезапной кончине твоего отца при его въезде в Мальморт ты, конечно, тоже знаешь. Пальма родилась после его смерти.

— Ну и что ж, — сердито ответил Вульфрин. — Пусть будет так. Мне какое дело! Обо всем, что меня касалось, осведомил меня слуга отца, каменотес Арбогаст, самым обстоятельным образом. Мы с ним нередко толковали об этом, обсуждали это дело даже в последний раз под Пер-тузой у сторожевого огня, за несколько минут перед тем, как этого верного слугу предательски пронзила мавританская стрела. С этим раз и навсегда покончено. Знай: семи лет я удрал из родного дома — отец заточил мою болезненную матушку в монастырь, и я сломя голову бежал к королю Карлу. Туда Арбогаст привез мне мое наследство— рог Вульфов; вот он. А кубок Вульфов — этими двумя вещами владеют нераздельно, хотя кубок языческого происхождения, а рог библейского, — остался в Мальморте и может там находиться до моей женитьбы, а это дело терпит. Они его, должно быть, сберегли и ты, наверное, видал его, раз к ним вхож.

Грациозус кивнул головой.

— Пойми: рог и кубок сохранились с древних времен, и в них скрыты добродетель и сила. Кубок подарил Вульфу эльф или эльфа из тех, что водятся в Нижнем Рейне. Пока жена Вульфа подносит его своему мужу и без запинки произносит начертанный на нем стих, первый раз от начала к концу, второй — наоборот, она останется желанной и любимой Вульфом. Что касается охотничьего рога — тут суждения расходятся. Одни считают его также даром эльфов, и если Вульф, возвращаясь в свой замок, затрубит в него у ворот — жена его волей-неволей должна покаяться в грехе, содеянном ею в отсутствии супруга. Другие утверждают, что этот рог Вульф откопал в обетованной земле из застывшей смолы и серы Мертвого моря. Это, уверяют они, один из тех рогов, в которые трубили небесные сонмы, когда изречен был приговор господень над Содомом и Гоморрой. Во время смятения этот рог упал на землю.

Вульфрин взглянул горцу в лицо и увидал два доверчиво устремленных на него глаза — была это хитрость или наивность?

Ветер снова донес из Ара Кёли отрывочные слова заупокойной обедни. Гневно и грозно пели там: «Dies irae, dies illa, dies magna et amara valdel» [День гнева, день слез, день величия и горечи (лат.).]

— Хорошие басы, — похвалил Вульфрин. — Но что касается кубка, я должен сказать, что не верю в его силу. Моя матушка, наверное, не раз произносила перед отцом этот стих с начала к концу и наоборот, но ей это не помогло. Она увяла, и отец покинул ее. — Вульфрин вздохнул.

— А рог? — с плутовским видом спросил Грациозус. Придворный взвесил рог в руках и улыбнулся. Улыбнулся и Грациозус.

— Впрочем, это лучший рог в нашем войске. Вот как он трубит, послушай!— И Вульфрин приложил рог к губам.

— Ради всех святых, Вульфрин, перестань! — закричал испуганно Грациозус. — Ты хочешь весь Рим всполошить, что ли?

— Ты прав, я об этом не подумал. — И Вульфрин опустил рог, висевший на цепи.

— Этот охотничий рог, — задумчиво сказал Грациозус,— мне описали в точности. Совершенно такой же вытесал из камня слуга Арбогаст на надгробном памятнике во дворе Мальморта, так же как и изваяние твоего отца рядом с его вдовой.

— Вот как, — сердито сказал Вульфрин, — что же, отец не мог один лежать?

Но Грациозуса не так легко было смутить. — К владельцу этого рога у меня есть поручение,— сказал он.

— У тебя поручений без конца. Кто тебе его дал?

— Та, кто вершит в Ретии суд.

— Кто же там вершит суд?

Вульфрин плохо соображал или же настроение его явно испортилось.

— Ну, судья Стемма, твоя мачеха.

— А какие у меня могут быть дела с этой старухой? Что это ты, малыш, улыбаешься?

— Потому что ты называешь ее старухой, а сна еще красива и молода.

— А я говорю, что она старуха.

— Погоди, Вульфрин. Когда твой отец к ней посватался, ей было шестнадцать лет. И твоя сестра не старше. Ну, сосчитай. Но молодая она или старая — все равно. Она дала мне поручение, и я не могу вернуться домой, не выполнив его.

Придворный еле удержался от проклятия.

— Ты мне испортил вино, оно стало горьким как желчь. — Вульфрин сердито швырнул кубок на землю и наступил на него ногой.— Ну, говори.

— Госпожа Стемма, — ответил Грациозус, — хочет в доказательство своей невиновности омыть пред тобой руки.

— Эй, подать сюда ушат с водой!— крикнул насмешливо Вульфрин, словно зазывая с улицы банщика.

— Вульфрин, если бы она стояла перед тобой, ты устыдился бы своих слов. Нет в Ретии более добродетельной женщины, чем она. Требование ее вполне справедливо. На пороге ее замка, лицом к лицу с ней скоропостижно скончался твой отец. Это страшно и загадочно. Фрау Стемма велела тебе передать: она удивлена, что ей приходится звать тебя, ибо она уже давно, со времени твоего совершеннолетия, ежедневно, ежечасно тебя ждет. Только человек беспечный, нерадивый, забывший свой долг,— это не мои слова, а ее, — может так медлить, упустить возможность потребовать ее к ответу.

Лицо Вульфрина омрачилось.

— Эта женщина оскорбляет меня, — оказал он, — я знаю, что такое сыновний долг. Но отец жестоко поступил с моей матерью, и память о нем, если не говорить о его ратных подвигах, мне неприятна. Все же о его смертном часе мне все известно, так как я строго допросил Арбогаста, бывшего при его кончине, а он никогда не лгал. Теперь мне остается еще рассказать тебе эту мерзкую историю, которая мне знакома как молитва от «верую» до «аминь». Ты мой земляк, тебе все известно. Если я что-нибудь пропущу или скажу лишнее — поправь меня.

Отец прибыл из Италии и провел ночь у судьи в Маль-морте. Во время выпивки и игры в кости они подружились, и мой отец, который, право, далеко не был молод, — еще лежа в колыбели, я дергал его за седую бороду,— посватался к дочери судьи и получил согласие. Бракосочетание состоялось у епископа в Куре. На третий день завязалась ссора. Владетеля Ретюнза, который до этого сделал предложение дочери судьи и получил отказ, поздно или недостаточно вежливо позвали, не то посадили не на почетном месте, не то плохо угостили и не приветили — не знаю, но он ввязался в драку и убил судью. Отец обязан был отомстить за тестя. В течение недели он осаждает Ретюнз и захватывает его штурмом. Мачеха, похоронив своего отца, возвращается верхом к себе домой. Мой отец с добычей едет к ней. Как того требует обыкновение — трубит в рог. Она выходит из ворот замка, произносит Стихи и подносит ему кубок Вульфов, который он по семейному обычаю подарил ей после бракосочетания в Куре. Перед тем как поднести ему кубок, она отпивает из него три больших глотка. Арбогаст, страдая от жажды, стоял рядом и сам считал: три больших глотка. Отец берет кубок, осушает его и падает бездыханный на землю. Так оно было или иначе, скажи, племянник епископа?

— Слово в слово, готов присягнуть. Клятвенно подтвердить это могут также сотни свидетелей, толпившихся тогда во дворе замка, все, кто остался в живых, — сказал Грациозус. — И все это случилось не в сумерках, не при зажженной лучине, а при ярком солнце, в ясный полдень. Отец твой Комес мчался как бешеный и, сидя в седле, видно, не раз прикладывался к фляге.

— И изо всех сил трубил в рог, не забудь, — насмешливо сказал Вульфрин.

— Пот с него катился градом, он задыхался.

— Высунул язык, как гончая, — перебил Грациозуса Вульфрин.

— Он истосковался по жене, — как бы в оправдание сказал Грациозус.

— Пьяный, дрожа от похоти! При его сединах! Тьфу! Картина, достойная быть нарисованной и украшать стену, не так ли? Чего хочет эта женщина? Заставить меня поклясться, что мы все — потомки Вульфа — умираем от удара? Что ж! Это было бы весьма правдоподобно.

— Такова ее воля, и в Ретии все ей повинуются.

— Ее воля! Скажите пожалуйста! — язвительно засмеялся Вульфрин. — Но это не моя воля, и родина моя из какой-то уголок в горах, а весь мир, — и замок, в котором останавливается император, и место, где он разбивает свой шатер. Передай той, которая, по твоим словам, вершит суд, что Вульфрин не ветрогон и не смутьян. Что было — то прошло. Ей не вытащить отца из могилы. Я ее оставил в покое, почему же она не хочет оставить в покое меня? — Он сделал угрожающее движение рукою, словно перед ним стояла мачеха. — Эта женщина, — продолжал Вульфрин, — видно, пристрастилась к решениям и приговорам. У нее развилась какая-то болезненная страсть к присягам и показаниям, она все еще жаждет суда и закона?

— В твоих словах есть доля правды, — сказал, улыбаясь, Грациозус. — Госпожа Стемма чтит меч судьи и охотно берется за самые редкие и запутанные дела. У нее проницательный и живой ум. По нескольким намекам она умеет воссоздать очертания целого в любом деле, и ее нежные пальцы обнаруживают скрытое. Не скажу, чтобы в ее землях не совершалось преступлений, но отпереться от него виновный не смеет, ибо считает ее всеведущей и всевидящей. Взгляд ее проникает сквозь любые преграды и стены, и даже зарытое в землю от нее не укроется. Она стяжала себе такую славу, что за ее мудрым советом многие обращаются письменно или через своих посланцев.

— Эта женщина нравится мне все меньше и меньше, — негодующе сказал Вульфрин. — Хорошо или плохо вершит судья свои дела, он не должен выслеживать то, что под землей, и принюхиваться к застывшей крови.

Грациозус попытался смягчить его гнев: — Она хочет сделать распоряжение на случай смерти, хотя находится еще в расцвете здоровья и сил. Быть может, ее пугает мысль, что твоя сестра, осиротев, станет из-за тебя несчастной.

— Несчастной?

— Я имею в виду, что ты можешь ее ограбить и прогнать под тем предлогом, что вся эта история с отцом не выяснена и подозрительна. Вот почему, мне кажется, она хочет, чтобы ты приехал в Мальморт и примирился с ней.

Вульфрин засмеялся.

— Вот как?— спросил он. — Хорошего же она обо мне мнения! Ограбить свою сестру! Бедняжка! Чем она виновата в конце концов, что родилась. Но я ее тоже знать не хочу.

Разговаривая, он считал про себя годичные кольца на молодой пальме.

— Пятнадцать колец? — спросил он.

— Пятнадцать лет, — ответил Грациозус.

— А какова она собой?

— Крепкая и живая, — подавив вздох, ответил Гнаденрейх, — она добрая девочка, только несколько нелюдимая.

— Это хорошо, но все равно, я ее знать не хочу.

— А она только и думает о своем неизвестном брате, этом скачущем на коне герое, который дерется с саксами и бьется с сарацинами. «Когда приедет брат...», «Это принадлежит брату», «Об этом надо спросить брата», — такие слова не сходят с ее уст. При каждом звуке рога она вскакивает, бросается за кубком и бежит с ним к роднику. Моет его, трет, споласкивает.

— Зачем, глупец?

— Она хочет тебе его поднести, а ведь отец твой, выпив из него, скончался.

— Что за глупости! А ты, видно, к ней сватаешься? Грациозус, застигнутый врасплох, покраснел как девица.

— Мать мне покровительствует, но поведение дочери сбивает меня с толку, — сознался он. — Прошу тебя, когда приедешь домой, замолви за меня словечко.

Вульфрин внимательно посмотрел на красивого юношу и снова похлопал его по плечу. -— Что же, она смеется над тобой?

— Она говорит загадками. Недавно, когда я намекнул ей на свое чувство...

— Она опустила глаза?..

— Нет, она отвела их. Потом указала пальцем на точку в небе. Я прищурился и увидел коршуна, уносившего ягненка. Непонятно.

— Ясно, как утро: «Похить меня». Девочка мне нравится.

— Хочешь повидать ее?

— Ни за что на свете!

Тут во двор вошел ученик придворной школы и, оглядевшись, быстро направился к Вульфрину.

— Слушай, — сказал он ему, — обедня кончилась, король сейчас покинет церковь. — К слову «император» он еще не привык. Вульфрин вскочил.

— Возьми меня с собой, — попросил Грациозус. — Мне хочется подойти поближе к владыке мира и услышать его речь.

— Пойдем,— добродушно согласился Вульфрин, и вскоре они стояли рядом с императором, перед которым в эту минуту преклонил колена почтенный, но с виду несколько суровый седобородый старец. Гнаденрейх узнал Рудио, привратника из Мальморта, и с удивлением подумал, что ретиец, видно, явился с каким-то посланием, ибо Карл держал в руке бумагу. Он протянул ее аббату, и Алкуин прочел:

«Великий государь! Я слышала, что ты направляешься из Рима к Рейну, и умоляю тебя держать твой путь через Ретию. Уже много лет назад в наши малодоступные долины проникли разбитые в бою лангобарды под предводительством Витигиса, именующего себя герцогом. У нас, владетелей этих земель, постоянные распри и безначалие, и нам. самим с врагами не справиться. Некоторые даже глатят им дань. Это невыносимо. Ты император. Если ты придешь и установишь порядок, то выполнишь то, что велит тебе твой сан. Стемма, судья».

— Видно, что не пустомеля,— сказал император.— Мои послы рассказывали мне об этой женщине. — Алкуин еще раз взглянул на письмо,

— Твердый почерк, — похвалил он.

— Алкуин, ты кладезь мудрости, — улыбнулся Карл, — что такое Ретия? Какие пути ведут туда?

Маленький аббат почувствовал себя польщенным вопросом и похвалой, но обратился не к своему повелителю, а, как царедворец и наставник, к придворным и воспитанникам школы. Больше трети ее, включая рыжебородого, собралось вокруг императора.

— Юноши, — сказал Алкуин поучительным тоном, подняв вверх брови, — тот, чей путь лежит к горным массивам Ретии, должен или пойти по проложенной римлянами дороге, которая, впрочем, часто прерывается, либо выбрать одну из многочисленных троп, сходящихся по ту сторону снежных гор у истоков Рейна. Эти дороги и тропы в призрачном свете вечных снегов ведут в запутанную сеть долин, населенных, согласно поверью, воздушными чудовищами. Тут, извиваясь, тянется к водной глади, словно к чаше с молоком, королева змей, там из темного озера выплывает наяда и горько плачет.

— Учитель, отчего она плачет? — полюбопытствовал рыжебородый.

— Она чует существование вечного добра, но не может к нему приобщиться. Дальше, среди снега и льда, в зеленом ущелье пасется стадо без колокольчиков, над ним склонился огромный пастух — наполовину снежная вершина, наполовину облако. Но как только спускаешься глубже вниз, безобидные поверья теряют силу и преступления людей находят там свои логовища и берлоги. Здесь дымится и тлеет разоренный замок, там среди летающих воронов стоит убийца, вперив глаза в смертоносную пропасть.

— Кого же он туда сбросил? — насмешливо спросил рыжебородый.

— Увы! — горестно воскликнул аббат. — Не тебя ли, любимец моей души Перегрин, лучший мой ученик? Не твои ли кости белеют в ущелье?— Он отер слезу и добавил:— Но против суеверий и греха с заклятием поднял свой посох епископ Феликс в Куре.

— В слабых же он его держит руках, — засмеялся император.

— Этот посох чудесной работы, — воскликнул Грациозус звонким голосом юного певчего, — изогнутая рукоять его изображает склонившегося ангела с начертанной благой вестью: «На земле мир и в человецех благоволение».

Карл милостиво взглянул на Грациозуса и обратился к ученикам:

— Кто из вас родом из Ретии? Вульфрин выступил вперед.

— Я, государь. Мне пришлось рано покинуть родину, но ее язык и тропы мне знакомы.

— Тогда поезжай и предупреди о нашем прибытии.

— Твой слуга, государь,— хотел откланяться Вульфрин, но своенравный Грациозус удержал его.

— Великий государь, — пожаловался он на Вульфрина, — он обязан явиться в Мальморт к своей мачехе, той самой, которая написала тебе это письмо. Но он не желает этого. Судья думает, что Вульфрин считает ее виновной в смерти ее супруга Комеса Вульфа, и хочет перед ним оправдаться.

— Комеса Вульфа, — повторил император, припоминая.— Он служил мне и До меня моему отцу и погиб в горах Ретии.

— Перед воротами своего замка, у ног своей жены Стеммы, поднесшей ему кубок вина, — сказал Грациозус.

Карл задумался.

— Я только что молился за упокой души своего отца. Узы сыновней любви не рвутся у гроба. Я полагаю, Вульфрин, что ты обязан явиться к мачехе. Это твой долг перед отцом.

Вульфрин упрямо молчал. Император хотел снять рог, висевший обычно у него с правой стороны и протрубить сбор, чтобы отдать ученикам школы приказ. Но рога там не оказалось. Карл, видно, забыл его во дворце, а может быть, намеренно там его оставил, чтобы выказать во время обедни свое миролюбие.

— Подай мне твой, упрямец, — приказал он Вульфрину, и тот, сняв свой охотничий рог через голову, подал его императору. Карл внимательно посмотрел на него. — Это рог лося, — сказал он, поднес его ко рту и затрубил. Звук был так оглушителен и страшен, что не только из всех концов и углов Капитолия выбежали придворные, но толпы римлян удивленно и испуганно вытянули шеи, словно приближался страшный суд. Карл же стоял подобно архангелу.

Во время этой сумятицы племянник епископа отыскал Вульфрина.

— До свидания в Мальморте. Ты повинуешься приказу?

— Нет, — ответил Вульфрин.

ГЛАВА II

Среди толстых стен укрепленного ретийского замка, словно выросшего из скалы, бил в монастырской тишине родник. Вечерний ветер гудел в зубчатой листве замшелых кленов, вольно гулял по двору, заходящее солнце уже спустилось к массивным стенам замка. А у родника стояла молодая девушка и подставляла кубок под сильную струю, которая, пенясь, ударялась о старинное почерневшее серебро, обдавая брызгами обнаженные девичьи руки.

— Погода и горы — спокойны, — пробормотала она. — У меня уже с утра подошвы горели, так хотелось побежать ему навстречу. Приедет он еще сегодня или завтра? Но самое позднее послезавтра. Грациозус клятвенно уверял, что братец едет вместе с императором — нет, он едет далеко впереди, а император уже близко, иначе лангобарды не удирали бы сломя голову. Бум! — сказала она, подражая глухому звуку скатившейся лавины, за которой последовали вторая и третья, ибо на сверкающей широкой вершине ледника, вздымавшейся над горной грядой, сегодня беспрерывно все таяло и струилось.

— Вы, бородатые гномы, скользящие по белым обвалам в пропасть, будьте к нему милостивы! Не скрывайте от него тропу, не заметайте снегом копыта его коня! Струись, родник! Смой дыхание смерти! Пусть радость и жизнь пьет из него брат! — Вытянув стройную руку, она поднесла омытый кубок к глазам и стала разбирать стих эльфа, гораздо яснее запечатленный в ее сердце, чем полустершимися буквами на серебре.

Твои благословенны дни!

Сними свой меч и отдохни,

Но не как гость, как господин

Войди в свой дом, мой властелин!

Я кубок Вульфов подаю,

Из кубка трижды отопью.

Изволь вина напиться, Приди...

Тут волшебный стих либо заканчивался, либо дальше трудно было его разобрать, а может быть, некоторые буквы выветрились от времени.

Собственно говоря, она давно знала его наизусть. Она прочла его с начала до конца — получалось гладко, потом с конца до начала — и тоже не запнувшись.

Но вдруг ее взяло сомнение — в который раз! — подобает ли ей этот стих, вправе ли сестра произнести его перед братом, ибо Грациозус угадал: она лелеяла мечту при встрече с братом поднести ему кубок Вульфов. Но разрешит ли мать? Правда, до этого кубка ей нет никакого дела, и он давно лежит никем не потревоженный. Но стих девочке нравился, и она так рисовала себе эту встречу:

«Рог звучит! А может быть, братец подкрадется ко мне тайком? Неслышными шагами? Да нет, ведь он меня знать не хочет, если только Грациозус не подшутил надо мной. Рог трубит! Я хватаю кубок, лечу впереди матери, еще лучше было бы, если б она куда-нибудь умчалась на своем коне и я осталась в доме хозяйкой. Он приближается! Он здесь!» Сердце ее забилось. Она задрожала, оробела. «Вот он! За моей спиной!» Вначале робко, потом порывисто она повернулась к воротам замка. Но под низким сводом стоял не молодой рыцарь, там притаился какой-то жалкий шут.

Девушка горько рассмеялась и смело подошла к стоявшей там образине. Это был лангобард, она сразу узнала его по кирпично-красным ремням вокруг грязно-желтых чулок. Он был одет в лохмотья самого кричащего цвета, их сочетали нищета и случай, а его длинная, черная как смоль остроконечная борода, изломанные брови и изможденное лицо напоминали шутовскую маску.

— Кто ты и что тебе надо?— спросила девушка.

— Только не кричать, маленькая госпожа, или, вернее, большая госпожа, ибо, клянусь своей душой католика, ты на три ладони переросла свою мать. Где она? — Он боязливо оглянулся. Взгляд его упал на серую громаду. Посреди двора в тени кленов находился широкий каменный саркофаг, на плите которого покоилось изваяние вооруженного воина рядом с женщиной, скрестившей на груди руки.

— Вот как! Наша дорогая госпожа, лежа рядом со своим старичком, молится про себя, — пошутил лангобард. — С виду как будто и воды не замутит, а на самом деле мчится, полная сил, с горы на гору, и по ее приказу вешают и рубят головы. — Он озабоченно взглянул на ветку клена, своей причудливой формой напоминавшую канделябр. — Не хотел бы я на нем красоваться, — сказал он. — Коротко говоря: я — Рахис, ювелир, у меня к тебе небольшое дело. Любишь ты своего брата, молодая госпожа?

Этот неожиданный вопрос не удивил девушку, так как и в этот день и накануне она ни о чем другом и не думала.

— Как самое себя, — ответила она.

— Очень похвально с твоей стороны. Но как бы тебе не пришлось любить мертвого. Вульфрин — придворный императора — попал в наши руки.

— Он жив? — испуганно вскрикнула девушка.

— Пока еще жив. Герцог Витигис хочет убить его. Но... послушай! Как бы не застала нас твоя мать!

— Нет, нет, она ускакала верхом в Кур. Говори скорее!

— Ничего, слух у меня хороший, и я знаю одну лазейку в стене, ведь мне здесь все знакомо так же, как хорьку в курятнике. Так вот: твой брат наткнулся на засаду. Он дрался как бешеный, шесть человек из наших отступили, одни были ранены, другие струсили. Но лошадь его скатилась в пропасть, сам он заблудился на пустынном плоскогорье, мы его подстерегли, окружили и накинули ему на голову длинные охотничьи тенета. Ведь герцог хотел поймать его живым и допросить, каким путем направятся к нам франки, неся гибель. Но упрямец на все вопросы молчал, даже не назвал своего имени. Тогда герцог наложил стрелу на лук и... — Рахис зловеще свистнул.

— Ты лжешь, он жив! — смело воскликнула девушка.

— Пока еще жив. Герцог не пустил стрелу, потому что... Слушай! Теперь наступает самое забавное: молодая женка одного из наших лангобардов — вольноотпущенница твоей матери, немного постарше тебя...

— Моя подруга детства, Брунетта, дочь Фаустины.

— Она самая. Примчалась и как завопит: «Во имя прободенного копьем тела господня! Ведь у него рог Вульфов! Это не кто иной, как сын Комеса, того, кто, вытесанный из камня, покоится в Мальморте. Его родная сестра — госпожа Пальма — с самого детства мне без умолку р нем твердила. Ты не должен умереть, — сказала она связанному пленнику, — это было бы для нее большим горем и разбило бы ей сердце. Потому что ты ее кумир, хоть она тебя никогда в глаза не видела. Пошли к ней, она тебя выкупит ценой всех своих драгоценностей. У нее есть чудесные вещи. Как только она подросла, мать отдала ей все свои сокровища». Таким образом Витигис узнал имя своего пленника, а рыжая Розамунда, его зазноба, о существовании роскошных украшений. Она кинулась герцогу на шею и вымолила себе мальмортовские драгоценности. Из ее диадемы будто бы выпали все бриллианты, а из гребня слоновой кости половина зубьев. Коротко говоря, ювелира Рахиса послали сюда, и он предлагает тебе этот обмен. Выбирай: украшения или брат.

Но не успел лангобард закончить свою речь, как девушка бросилась к замку, взбежала по крутой лестнице вверх, исчезла за дверьми и вернулась, запыхавшись, неся в подоле своего светлого платья что-то блестящее и звенящее. Придерживая его левой рукой, она правой, словно из ларца, вынимала одну вещь за другой, передавая их в скрюченные пальцы ювелира. В мешке, который держал раскрытым Рахис, исчезли запястья, диадемы, жемчужные ожерелья, а также художественно сработанный гребень из слоновой кости с рельефным изображением Христа и его апостолов — для золотистых кос Розамунды. Каждую из вещей, проходивших через его руки, ювелир расхвалил с видом знатока, в то же время не без злорадства давая почувствовать восторженной девушке, сколь велика ее потеря. Но она и бровью не повела. Отдавая свои сокровища, она вся так и сияла от радости.

Но вдруг ее взяло сомнение.

— А ты честный человек? Вернешь ли ты мне брата? Нет, лучше я пойду с тобой, — сказала она, готовая его сопровождать.

— Это невозможно, госпожа, — воспротивился лангобард.— Так не годится. Ты откроешь наше убежище, подвергнешь опасности не только жизнь брата, но и свою собственную. Судья подумает, что мы тебя похитили. Будь осторожна и не попадайся в чужие руки.

Он взвалил мешок на плечи.

— А теперь, молодая девица, вздремни маленько, а когда откроешь глазки — получишь братца, который стоил тебе столько золота и всякого добра. Клянусь в этом, — сказал он, мрачно глядя вниз и опустив три пальца,— тем, кто в преисподней!

— Правдивая клятва! — произнес женский голос. Рахис испуганно оглянулся и преклонил колено перед женщиной в шлеме, со строгими чертами лица, передававшей копье вооруженному слуге. Жалея, видимо, уставшего коня, судья пешком взобралась по крутой тропинке, ведущей в Мальморт. Как бы защищая Пальму, она схватила ее за руку и, презрительно взглянув на лангобарда, сказала — Если бы ты клялся богом и всеми святыми — клятва твоя была бы лживой. Но тебе можно верить, когда ты клянешься отцом лжи. Разве вы, лангобарды, не клялись всеми святыми, что больше не будете грабить и жечь Ретию? А теперь, когда вы, подобно злому духу, бежите от взгляда императора — вы направо и налево разжигаете губительные пожары. Я возвращаюсь из Кура и знаю о всех ваших бесчинствах, клятвопреступники! Передай своему Витигису, что судья сама бы отправилась за ним в погоню и покарала бы его, если бы не ждала более высокого судью. Он уже здесь, его десница настигнет злодея, хотя бы он бежал на край света. — Вдруг взгляд ее упал на мешок ювелира. — Что ты там утащил, вор? — спросила она презрительно.

— Честная сделка, — принялся уверять лангобард, раскрывая мешок, в то время как Пальма пылко обнимала мать.

— Это выкуп за брата, — воскликнула девушка. — Он попал в руки Витигиса, и тот будет угрожать ему смертью, до тех пор пока я не отдам герцогине (невинное дитя возвело рыжеволосую Розамунду в звание супруги) свои украшения, и я охотно это делаю.

Освободившись из ее объятий, Стемма спросила Рахиса:

— Это правда?

— Ручаюсь своей головой, госпожа!

— Я бы тебе не поверила, если бы не знала, что Вульфрин послан вперед императором, и не слыхала в Куре, что лангобарды захватили в плен какого-то придворного. Но, быть может, это ложь, ибо не верится, чтобы сотрапезник Карла назвал свое имя и обратился бы с просьбой о помощи к девочке.

— Нет, нет, матушка, это было не так!— воскликнула Пальма и рассказала, как все произошло.

— Суетная женщина, которой побрякушки дороже человеческой жизни, — это, пожалуй, правдоподобно, — сказала Стемма и задумалась. Потом, взглянув на украшения, сказала:— Я дам за придворного выкуп византийской монетой.

— Такого поручения мне не давали, и вряд ли Розамунда будет довольна.

— Тогда я ничего не дам.

— И то хорошо, — осклабился Рахис. — Пусть по твоей милости Вульфрин умрет. У тебя, наверное, есть на это свои соображения. Как тебе угодно!

— Но ты этого не захочешь, матушка! — зарыдала Пальма и бросилась перед ней на колени.

— Нет, я этого не захочу, — сказала Стемма, задумчиво сдвинув брови, — да и зачем? Забирай эти вещи.— И Рахис исчез.

Девушка, ликуя, бросилась матери на шею и, полная благодарности, стала целовать ее суровые уста. Потом она так порывисто сорвала с нее шлем, что черные косы Стеммы распустились и, окутав ее, придали решительному лицу судьи юное и скорбное выражение. Ликованию Пальмы не было конца, и оно утомило Стемму.

— Иди спать, дитя мое, — сказала она. — Уже стемнело.

— Спать? Разве я смогу спать, пока Вульфрин не подаст о себе весточки?

— Тогда усни не раздеваясь. Все равно ты уснешь. Скорей в кровать, цыпленок! Кыш, кыш! — И она хлопнула в ладоши.

Пальма быстро взбежала по лестнице вверх, и Стемма обратилась к своему привратнику Рудио, который спокойно выжидал уже несколько минут.

— О чем ты хочешь доложить мне? — спросила она.

— Так, какая-то глупость, госпожа. Я увидел, что дверь в темницу открыта настежь. Она, конечно, не была на замке, потому что там как раз никто не сидит. Я спускаюсь вниз и вижу — лежит на соломе какое-то существо, в сумерках я с трудом мог рассмотреть его. Это была Фау-стина. Если ты помнишь, она, с твоего разрешения, выдала свою дочь Брунетту за лангобарда, дельного малого, которого ты по моему ходатайству милостиво приняла в число твоих слуг. Теперь эти чужаки уходят, и ее дочь тоже собрала в дорогу свои пожитки. Ну, а мать, видно, из-за этого и помешалась. Втиснула свою руку в кандалы, но духом не упала. «Мастер Рудио, — сказала она, — возьми точило, наостри получше свой топор, чтобы мне завтра было не больнее, чем полагается!» Я на нее накричал и захотел высвободить руку из кандалов. «Что за глупые шутки! — говорю я ей. — Ты бедная женщина, честно трудилась за прялкой и на свекловичном поле, воспитала свою дочь в строгих правилах. Тебе здесь не место. С такими, как ты, мне делать нечего». А она упрямится и говорит: «Ничего ты не знаешь, Рудио. Иди позови судью. Пусть она это дело распутает и приговорит меня, бедную женщину, к тому, что мне полагается». Не тащить же мне было эту безумную насильно! Быть может, ты спустишься вниз и образумишь ее?

Судья приказала Рудио зажечь факел и пойти впереди. Привратник осветил помещение, где сидела женщина в оковах, и, укрепив по знаку своей госпожи горящий факел в железном кольце, оставил их одних.

Стемма наклонилась над добровольной пленницей и как опытный врач пощупала на ее свободной руке пульс — он бился ровно, жара не было.

— Фаустина, — сказала Стемма, — что тебя тревожит? Что с тобой приключилось? Тебя, видно, обуяла тоска из-за разлуки с дочерью. Хочешь последовать за ней? Еще не поздно, я дам тебе вольную. Отныне ты не принадлежишь мне. Император укажет лангобардам, где им осесть, и ты заживешь вместе с твоей Брунеттой!

Фаустина покачала головой.

— Не хватает еще, — сказала она, — чтобы я увязалась за Брунеттой и стала бы ее проклятием. Судья Стемма! Сними с меня вот это, — она указала на свою голову. — Ведь ты давно знаешь, что я убила своего мужа.

Спокойно и испытующе всматривалась Стемма в резко освещенное костлявое лицо ретийки, своей сверстницы. Потом она села на ступеньку лестницы. Фаустина подползла к ее коленям, но не коснулась их. Взгляд ее был вполне осмыслен.

— Госпожа, — сказала она, — тебе все известно, и если ты в течение десяти лет, а может быть, и дольше, милостиво меня щадила и покрывала мое злодеяние, то лишь из боязни опозорить ни в чем не повинное существо — мою Брунетту. Ты разрешила мне воспитать ее, и эту милость ты оказала мне потому, что я была твоей подругой детства. Но теперь, когда Брунетта решила последовать за своим мужем, нечего больше мешкать и щадить меня. Надо вывести все на чистую воду. Выноси мне приговор!

По всему поведению Фаустины судья видела, что она в здравом уме. Но как ни поразило ее это роковое признание, она не захотела поступиться своей страшной славой всеведущей.

— Вначале признайся во всем,— сказала она строго,— потом покаешься.

— Это история недолгая, — начала Фаустина.— Посватал меня стрелок Стенио...

— Который, стреляя в вепря, промахнулся, и тот растерзал его?

— Он самый. Тогда судья выдал меня за своего стремянного Лупулуса. Я покорилась, но все же... — Она запнулась, боясь оскорбить слух целомудренной Стеммы. Но судья помогла ей, подсказав сурово и печально:

— Ты была уже до этого женой умершего... Фаустина утвердительно кивнула.

— Стоя у алтаря, я, к своему ужасу...

— Почувствовала, что ты принадлежала умершему, ты и дитя в твоей утробе, — подсказала ей судья,

Фаустина снова утвердительно кивнула.

— Вот и все, госпожа. Лупулуй, при своей вспыльчивости, убил бы меня. Но дитя в утробе заставило меня молчать и нашептало мне злой умысел против мужа.

— Довольно, — прервала ее Стемма. — Еще скажи: откуда ты достала яд?

— Вот видишь, госпожа, — воскликнула Фаустина, — ты даже знаешь, как я его умертвила. На этот яд указал мне Перегрин.

— Перегрин? — глухим голосом переспросила Стемма.— Это невозможно!

— Он указал мне на этот яд для того, чтобы меня предостеречь. Я в отчаянье бродила среди сосновых лесов Сильвретты. Вижу, стоит он в своей длинной темной одежде, нагнувшись, и выкапывает какие-то коренья и цветы с коричневыми колокольчиками. Он подзывает меня, показывает такой цветок и говорит: «Женщина! Остерегайся этого растения и береги от него детей. Сок его смертелен. Только врач может им пользоваться». Он желал мне добра. Его глаза из-под спустившихся на лоб каштановых кудрей так строго на меня смотрели, и все же это он вдохнул в меня страшную, злую мысль. Да не падет грех на его душу! Но что я, безумная, болтаю! Ведь он уже давно стал ангелом господним, с тех пор как, направившись в большую долину, погиб, как говорят, в горах.

Это случилось немного времени спустя после нашей встречи. Ты ведь помнишь, что твой отец, судья, которого Перегрин вылечил от раны, отпустил его и ты огорчилась, потому что он был мудрым духовным наставником и мог бы еще многому обучить тебя.

— Полно болтать! — прервала ее судья. — Заканчивай свои признания. Итак, на другой день ты ушла из своей хижины в Сильвретту и накопала там этих кореньев.

— Да, и ты тогда проехала мимо меня верхом, а я нагнулась, чтобы ты меня не заметила, но ты, сидя в седле, дважды обернулась. Будь же милостива, госпожа, покарай меня, как я того заслужила. — Голова ее упала на грудь, густые черные волосы закрыли лицо.

Глядя сверху вниз на Фаустину, Стемма задумалась и рассеянно вытащила из ее волос длинную соломинку.

— Фаустина, — сказала она, — мой подруга детства, я не могу тебя судить!

Фаустина пришла в необычайное волнение.

— Почему? — воскликнула она возмущенно.— Ты должна это сделать, иначе — я закричу так, что возопиют стены: «Она убила своего мужа!»

Стемма зажала ей рот.

— Не тревожь мертвеца! — крикнула она на нее грозно, словно на собаку, пытающуюся вырыть зарытую кость.

— Будь милостива, — молила Фаустина, — вели мне отрубить голову, после того как я вкушу тела господня и поцелую его крест. На том свете она снова у меня отрастет, и мы будем восседать на одной скамье — Стенио справа, Лупулус слева, и будем держаться за руки. Я жажду этого. — Она протянула шею.

— Я не могу судить тебя, глупая женщина, — сказала Стемма, — по трем причинам не могу. Слушай внимательно.

Когда ты совершила это преступление, еще жил и правил мой отец, судья. После смерти его и Комеса, унаследовав меч правосудия, я возвестила: старое — прощается, отныне никто да не грешит! Но если бы я даже не оповестила об этом, я все равно не могла бы тебя судить и ты осталась бы на свободе, ибо с тех пор, как ты свершила это злодеяние, минуло пятнадцать лет, а по обычаю, издавна существующему в нашей стране, преступление, содеянное пятнадцать лет назад, за давностью не наказуется.

— За давностью? Что это значит? — упавшим голосом спросила Фаустина.

— Это значит, что после истечения срока теряется его сила.

Блеснув белыми зубами, ретийка язвительно расхохоталась.

— Выходит, что если я, к примеру, вчера отравила своего мужа, а сегодня истек срок давности — я уже не убийца? Что за вздор!

— Нет, убийцей ты останешься, — терпеливо разъясняла ей Стемма, — но мирской судья уже над тобой не властен, только небесный. Искупи свой грех добрыми делами. Начало ты уже положила: пятнадцать лет тяжелого честного труда чего-нибудь да стоят.

— Ничего они не стоят, — негодующе сказала Фаустина. — Я вижу, тебе просто хочется пощадить меня. Тебя называют судьей, но ты несправедливая, ты потатчица, ты мирволишь своим!

— Замолчи, — приказала судья, — я все-таки умнее тебя и говорю: твое преступление уже неподсудно мне. И еще есть причина, последняя: я не могу тебя осудить — если бы даже хотела оказать тебе эту услугу, потому что свидетельствовать против тебя не может никто, кроме твоего глупого языка. Но знаешь что? Пойди в Кур, исповедуйся епископу. Он пастырь, ты овечка. Он может наложить на тебя самую тяжелую епитимью: пост, подвижничество, власяницу, кровавое бичевание. Если он будет слишком снисходителен — требуй большего. Но тогда успокойся. Всецело покорись церкви: она твоя заступница, и дело твое верное, — добавила она с убеждающей улыбкой.

— Сама не знаю, — зарыдала Фаустина. — Сохрани бог, чтобы такая грешница, как я, ослушалась святой церкви. Но по-другому было бы лучше. Пятнадцать лет я мучилась, работала в поте лица своего, но утешалась твердым намерением — как только дочь подрастет и выйдет замуж, прямехонько отправиться на небо. Но ты отняла У меня короткую лестницу и преградила мне путь!

— Дорога в Кур тоже короткая, и наш земной путь не намного длиннее. Повинуйся, Фаустина! — сказала

Стемма. Она взяла факел и стала подыматься по лестнице. Фаустина следовала за ней, как душа, идущая на муки.

В воротах, как бы открывшихся сами собой, ибо привратник издали увидел движущийся свет, судья остановилась и, глянув в ночную темь, сказала Фаустине:

— Сними башмаки, пусть острые булыжники ранят твои ноги, ибо ты великая грешница.

Плача, отправилась Фаустина в свой мрачный путь.

Госпожа Стемма была права. Когда она вошла в комнату, расположенную на самом верху замка, Пальма спала. Озаренная мерцающим ночником, укрепленным на треножнике, девушка лежала на кровати одетая, прижав руку к сердцу. Видно, хотела она утишить его радостное биение, да так и уснула. Мать долго всматривалась в ее лицо, и на нее нахлынули воспоминания.

Стемме не было еще двадцати лет, когда она, после смерти отца и мужа и рождения Пальмы, твердой рукой взялась за управление доставшимся ей наследством. Молодая, красивая женщина, очутившись в среде полудиких и алчных дворян, сумела, с неожиданной для ее возраста дальновидностью, вначале натравить' друг на друга незваных женихов и враждебных ей соседей, а потом усмирить их с помощью своих вассалов. Миролюбивый епископ Феликс, из своего укрепленного замка в Куре, благословил шлем, меч и праведные дела отважной женщины-судьи. После нескольких бурных лет ее власть укрепилась, и наступило великое спокойствие. Но природа отомстила за чрезмерное напряжение сил, и Стемма лишилась сна. А может быть, она сама гнала его, зажигая канделябры и безостановочно расхаживая ночи напролет. Неподалеку от ложа ее дочери, в глубокой нише окна, стояла узкая скамья, на которой она часто сиживала, скрестив руки или долго-долго играя двумя флакончиками, обычно спрятанными в тайнике стены и оставленными ей в Маль-морте искусным во врачевании молодым священнослужителем Перегрином, бесследно исчезнувшим в горах во время своих странствий. Оба флакона были из крепкого хрусталя, на стеклянные пробки были надеты золотые колпачки, на одном из них было греческими буквами нацарапано слово «противоядие», на другом изображена маленькая свернувшаяся змейка. Играть этими флакончиками до утренней зари сделалось для Стеммы потребностью.

Однажды случилось так, что она, держа их, задремала, а когда утренний свет разбудил ее, флакончик без надписи исчез из ее полусжатой руки. Охваченная безумным страхом, она принялась искать и наконец нашла его в ручке своего ребенка. Очевидно, маленькая Пальма, проснувшись раньше матери, босиком подкралась к ней, вынула из ее руки красивую игрушку, а потом, забравшись в свою кроватку, снова уснула. Дитя прижало флакон к своему сердцу, и фрау Стемма осторожно, разжимая один пальчик за другим, вынула его из ее ручонки. Теперь, по старой привычке, ее потянуло снова достать флаконы, долгое время лежавшие взаперти. Подержав их некоторое время, она, как бывало, принялась по очереди ими играть, потом бросила один из них на каменную плиту и, с силой наступив на него ногой, обутой в сапог из оленьей кожи, раздавила.

Вытекшая жидкость приятно пахла миндалем. Намереваясь уничтожить и второй флакон, она еще раз взглянула на золотую крышечку и увидела, что перепутала оба флакона. Ей казалось, что она раздавила тот, что без надписи, а между тем он был в ее руках. Покачав головой, Стемма наступила сапогом на змейку, но крепкий хрусталь упорно не поддавался. Она уже хотела швырнуть его об стену и разбить вдребезги, но побоялась звоном разбитого хрусталя разбудить дочь. А может быть, у нее явилась какая-то другая мысль, но она тщательно запрятала флакон на груди под широкой одеждой.

Веки Стеммы отяжелели, и она, одурманенная, упала в кресло. И вдруг увидала, что за ее спиной возникло какое-то видение и стало медленно приближаться к спящему ребенку. Заструился легкий туман, сквозь который видны были в комнате все предметы и цветущая, рослая девушка, глубоко дышавшая во сне. Видение это оказалось юношей с падающими на лоб кудрями, в одежде аббата. Неизвестное существо не то ползло на коленях, не то переходило вброд реку, хотя пол был каменный. Стемма глядела на него без страха и спокойно ждала, покг он не прошел полдороги. Потом сказала приветливо:

— Это ты, Перегрин? Долго же тебя не было. Я уже думала, что ты обрел вечный покой.

Не поворачивая головы и подавшись еще немного вперед, он ответил устало:

— Благодарю тебя, что ты меня не гонишь. Но все равно, я здесь в последний раз. Я превращаюсь в тлен. Но меня все еще тянет к моему ребенку.

— Разве вы, мертвецы, не умираете?— спросила судья.

— Мы умираем медленно-медленно, — ответил клирик.— А ты как думаешь? Наша, — он запнулся,— душа... заканчивает свое бытие лишь тогда, когда истлевает тело. А пока я занял эту жалкую мантию! — Тень заколыхалась, как завеса дождя. — Эх! сколько в земной оболочке было жаркого и веселого огня! А в этой тоненькой одежонке я зябну и рад был бы от нее избавиться.

— А потом?— спросила Стемма.

— А потом — потом, как учит святое писание... Стемма нахмурилась.

— Прочь от моего ребенка, — приказала она призраку, когда он почти приблизился к Пальме.

— Жестокая!— простонал он и повернул к ней скорбное лицо. Потом, привлеченная теплым дыханием Стеммы, тень быстро подползла к ее коленям и оперлась на них локтями, но женщина не почувствовала даже слабого прикосновения. Теперь тень стала оживать, обозначился прекрасный выпуклый лоб, в поднятых глазах заструилась нежная голубизна.

— Откуда пришел ты, Перегрин? — спросила судья.

— Из заглохшего камыша и мертвой заводи. Мы притаились на берегу. Ты подумай только, любимая, с каким соседом мне приходится с тех пор сидеть рядом, с этим, как его... — Он не мог вспомнить.

— Рядом с Комесом Вульфом? — с любопытством спросила Стемма.

— Да, с ним. Невеселый собеседник. Прислонился к своему копью и бормочет все одно и то же, никак не может остановиться. Уморила, мол, ты его или нет. Но я притаился, как мышь.— Перегрин беззвучно засмеялся, потом тяжело вздохнул. Вдруг он словно почуял запах пролитой жидкости и, не отрывая от Стеммы взгляда, принялся рыться в ее одежде, где был спрятан второй флакон, но она быстро прикрыла грудь рукою.

Она испытала непреодолимое желание победить это жалкое существо, припавшее к ее ногам.

— Перегрин, — сказала она, — зачем ты себя обманываешь, выдумывая какие-то небылицы? До Пальмы тебе нет никакого дела, ты ей чужой.

Священник улыбнулся.

— Вообразил какую-то нелепость, — продолжала издеваться Стемма.

— Стемма, ты меня не убедишь, что Пальма не мое дитя.

— Безумие! Да и как это возможно? Что знаешь ты, сонное виденье?

— Я знаю... — На миг воскресший испытал особую радость, вспоминая свою недолгую и жестокую судьбу. — Я знаю, как настиг меня твой отец, когда я через горы возвращался от моего наставника аббата. Судья страдал от раны, и до него дошли слухи о том, что я умею искусно врачевать. Он забрал меня с собой и привел к тебе. Ты была еще очень молода и так хороша! Какие у тебя были жестокие черные глаза! И при этом ты была совершенно невежественна. Я научил тебя складывать буквы и писать, но охоты к занятиям у тебя не было. Ты предпочитала управлять в деревнях, разбирать тяжбы, лечить своих крепостных. Я научил тебя распознавать травы, варить их, ты дала мне из своих драгоценностей два хрустальных флакона.

Судья насторожилась.

— Стемма, ты еще молода, и я остался молодым, немногим старше, чем был в то время, когда мы любили друг друга, — с нежностью сказал Перегрин и зарыдал.

— Мы любили друг друга, — промолвила Стемма.

— Ты лежала в моих объятиях...

— Как вдруг тебя застал судья и убил, — прибавила она жестоко. Перегрин застонал, на его шее выступили черные пятна.

— Он позвал меня прокатиться на мулах и затем сбросил в пропасть.

— Перегрин, как я плакала! Но вспомни, это твоя вина! Разве я не приходила к тебе трижды с узлом в руках, приготовленным в дорогу? Разве я не грозила, не молила тебя бежать со мной? Кто хотел идти с тобой рука об руку всю жизнь, не боясь нищеты и лишений? Но ты бледнел, умирал от страха, ибо у тебя сердце труса. Я любила тебя, и, жизнью клянусь, если бы ты был настоящим мужчиной, я бросила бы все — отца, родину и была бы твоей.

— Ты была моей, — прошептала тень.

— Никогда, — ответила Стемма. — Взгляни на меня. Похожа ли я на грешницу? Неужели я выгляжу как олицетворение страсти и легкомыслия? Нет, я воплощенная скромность и добродетель. И была такой всегда. Ты не тронул меня, едва прикоснулся робким поцелуем к моим губам. Да разве хватило бы у тебя смелости?

Тень взволновалась:

— О, вы оба насильники — ты и твой отец. Он похитил меня и задушил, ты, Стемма. завлекла меня каплей крови. Покажи палец, там еще остался маленький рубец.

Стемма пожала плечами.

— Мало ли что было, — сказала она насмешливо. Тогда Перегрин успокоился, тряхнул кудрями и запел

приглушенным голосом:

Когда-то жил, когда-то жил

Князь-судия с княжною,

И был священник молодой

Им преданным слугою.

Втроем сидели за столом.

Вдруг челядь князя кличет:

«Скорей, владыка, на коня!

В долине есть добыча!»

Он опоясался мечом,

А свой кинжал со смехом

Вонзил меж девой и попом:

Им острый нож — помеха.

И быстрый конь несет судью

В грозу и шум сраженья.

А двое — очи опустив,

Застыли без движенья.

Но Стемма руку подняла —

На зло ему молчала

И пальцем гневно провела

По лезвию кинжала.

И капля жаркой крови вдруг...

— Замолчи, хилое созданье! — разгневалась Стемма. — Все это тебе, видно, приснилось в твоей норе. Такого бесчестья мир не знает. Стемма беспорочна. А что до Комеса — то пусть сам явится. Я перед ним буду держать ответ.

— Стемма! Стемма! — молвил Перегрин.

— Прочь! Ты — ничто!— Она сильным движением оттолкнула от себя призрак, и черты его стали расплываться.

— Жена моя — моя жизнь, — хотел он сказать, но не было сил припомнить это слово. — Помоги мне, Стемма, — прошептал он, — как оно называется... такое дышащее, цветущее... Помоги!

Но судья сжала губы, и Перегрин исчез. Проснувшись, Стемма подошла к ложу своей девочки и поцеловала ее закрытые глаза.

— Оставайся в неведенье, — прошептала она. Потом прилегла на широкое ложе рядом с Пальмой и, обняв ее рукой, прижала к себе, словно отвоеванную добычу. — Ты принадлежишь мне. Не стану я тебя делить с пропавшим без вести мальчишкой. Жизнь твоя будет светлой, я буду бродить вокруг, охраняя тебя, как львица своего детеныша. — Сон открыл ей, что Перегрин существует уже только как воспоминание. Юноша, которому она тайно отдалась не столько из любви, сколько из упрямства и своеволия, лишь слегка затронул ее сердце подвижницы и бесследно исчез, а капля крови, выступившая на пальце, показалась ей, очистившейся от греха, непристойным и вздорным вымыслом. Она больше верила в существование другого жителя подземного мира, и когда, зарывшись головой в подушки, не выпуская девушку из своих объятий, задремала, ей приснился и Комес. Он сидел в камышах, опершись на копье, и что-то сердито бормотал себе в бороду. Язвительная улыбка скользнула по лицу Стеммы, ибо она знала всю беспомощность ушедших из жизни.

На заре обеих спящих разбудил внезапный звук рога, и судья стремительно вскочила со своего ложа. Оглушительный рев резнул ее тонкий слух. Она угадала, чей он возвещает приход, и, приняв твердое решение, быстрыми Шагами пошла Вульфрину навстречу. Но Пальма, опередив ее, схватила кубок Вульфов и выскользнула из двери.

Выйдя за ворота, открытые Рудио, Стемма остановилась перед воином, устремившим на нее удивленный взгляд. Ее облик внушил ему уважение, и он проглотил неуместную шутку о спасении его жизни четырьмя женщинами. Покоренный ее спокойным, испытующим взглядом и величавостью бледного лица, он только сказал:

— Вот и я, госпожа! — На что она ему ответила:

— Большого труда стоило заполучить тебя в Маль-морте.

— А где же сестренка? Хочу ее поцеловать, — сказал он, но Пальма, наполнив в это время кубок, с бьющимся сердцем и сияющими глазами спешила ему навстречу. Осторожно ступая, чтобы не пролить вино, она подошла к нему и приветствовала его стихотворным изречением. Но когда Стемма увидала в руках своего ребенка кубок, который принес Комесу смерть, когда свежие губки прикоснулись к его краям, она почувствовала гадливость и отвращение. Властным движением она вырвала кубок из рук изумленной девушки, уступившей его без борьбы и сопротивления, отпила несколько глотков и протянула его Вульфрину с простыми словами: «За твое и ее счастье!» Вульфрин без всякого страха осушил кубок.

Пальма стояла смущенная и пристыженная. Тогда мать велела ей ударить в колокол, висевший наверху в открытой башенке и сзывающий челядь к заутрене. Еще в детстве Пальме доставляло радость ударять в легко раскачиваемый колокол, и эта обязанность за ней сохранилась. Она повиновалась, но неохотно.

— Госпожа, зачем ты отравила ей радость?— спросил Вульфрин. Стемма указала на кубок. — Этот стих приличествует только жене, — сказала она.

— Я этого не вижу, — ответил Вульфрин.

Изволь вина напиться, Приди...

Стемма провела пальцем по стертой строчке, где внимательно всматривающийся глаз мог разобрать некоторые буквы: с — е — л — у. Вульфрин без труда отгадал:

— «Приди в мою светлицу». Ты права, госпожа, — рассмеялся он.

Стемма взяла его за руку и подвела к гробнице. Там лежал его отец, левая рука покоилась на мече, правая сжимала охотничий рог, каменные ноги были вытянуты. Не без сыновнего чувства всматривался Вульфрин в грубые, но прямодушные черты отца. Увидя изображение охотничьего рога, он в безотчетном порыве поднег к губам тот, что висел у него при бедре, и громко затрубил.

— До радостного воскресения из мертвых! — воскликнул он, обращаясь к лежащему в гробу.

— Оставь, — приказала Стемма, — он звучит отвратительно.

Она присела на край гробницы, рядом с собственным каменным изваянием с молитвенно сложенными руками, и сказала:

— Теперь, раз ты уже находишься в Мальморте, ты не уедешь до тех пор, пока не допросишь свидетелей и не вынесешь мне оправдательный или обвинительный приговор по делу смерти вот этого человека. — Вульфрин сделал протестующее движение. — Не возражай, — сказала она, — если даже это только формальность, не имеющая для тебя значения, то ты должен ее выполнить ради меня, ибо я во всем люблю порядок.

— Но ведь Гнаденрейх тебе уже передал, — с досадой воскликнул Вульфрин, — что я тебя никогда ни в чем не подозревал, ни я, ни Арбогаст, присутствовавший при кончине отца. Я человек не подозрительный и никогда им не был. Есть, конечно, люди, которые во всем видят преднамеренность, а в каждом несчастье чью-то вину. Но это обманутые или обманщики. Да хранит меня небо от тех и других. Но если бы у меня и было какое-нибудь подозрение — ты обезоружила бы меня одним своим видом, ибо, воистину, не похожа ты на убийцу. Если бы ты была злодейкой — не дано было бы тебе такое чело и право раскрывать и карать злодеяния. Это было бы противоестественно.

Наступило молчание.

— Что это за гул, от которого земля дрожит?

— Это водопад, — ответила судья. — Он размывает скалу и под замком низвергается в долину.

— По правде сказать, госпожа, — искренне продолжал Вульфрин, — я тебя терпеть не мог, и вот почему: этот старик — мой отец, был грубый и жестокий человек. Не хочется говорить, но он плохо обращался с моей матушкой, думаю даже, что он бил ее. Страшно об этом подумать. Когда красота ее поблекла, он заточил ее в монастырь. Все мы люди, и нет ничего удивительного, что я слышать не хотел о женщине, насильно заставившей мою мать уступить ей место.

— Не я, Вульфрин. Ты ко мне несправедлив. Но раз мы оба здесь — почему мне не рассказать тебе все как было? Я твоей матери не причинила никакого зла. Холоднее и безжизненнее этой каменной руки была моя, когда ее насильно вложили в руку твоего отца. Вытащив из темницы, кинул меня в его объятья судья, задушивший моего робкого, нерешительного возлюбленного лишь за то, что тот был низкого происхождения. Не всякая женщина была бы с тобой так откровенна, Вульфрин.

— Я верю тебе, — ответил Вульфрин.

— Меня, опозоренную, униженную, — подчеркнула она, — твой отец освободил своей смертью. Я стала владелицей Мальморта. У тебя, Вульфрин, есть все права подробно это дело разобрать. Темное оно и тягостное. Рассмотри его со всех сторон, ибо если ты допускаешь, что я убила твоего отца, то один из нас — ты или я — на земле лишний.

— Ты, видно, издеваешься надо мной, — вспылил Вульфрин. — Но нет! Ты глядишь печально и строго. Видишь ли, госпожа, вечные допросы и расследования приучили тебя к пыткам, к мучительству и даже к ханжеству. — Он глазами указал на гробницу и прочел надпись вокруг женской головы: Orate pro magna peccatirce. [Молитесь за великую грешницу (лат.).] Слишком громко сказано.

— Я женщина верующая, — ответила Стемма, — но я, поистине, не ханжа, ибо верую только в то, что познала собственным сердцем. Твой слуга, каменотес Арбогаст, по своей простоте спросил меня, что ему начертать вокруг моей головы. У него на родине, в Швабии, принята для знатных покойниц такая надпись: молитесь за грешницу! А на моем изображении, — сказала я, — напиши: «молитесь за великую грешницу», ибо ты прав, Вульфрин, малых дел у меня не бывает.

— Чудесно! — воскликнул Вульфрин, но этот возглас не был ответом на самовосхваление Стеммы, а относился к Пальме, которую он, случайно взглянув вверх, увидел в ту минуту, когда она раскачивала звонкий колокол. Поднимаясь по винтовой лестнице и оглядываясь из всех слуховых окон на брата, с которым ее так несправедливо разлучили, она замешкалась. Теперь в широком своде башни, позлащенной первыми лучами, под звенящим утренним небом плавно двигалось лучезарное созданье. Вульфрину она показалась ангелом, звонящим в колокол, как изобразил бы его на изящной заставке драгоценного псалтыря какой-нибудь монах, искусный в подборе красок. Нежное чувство, которого он сам устыдился, переполнило его сердце. Ведь это дитя, славящее бога, спасло его от смерти!

Между тем во дворе замка стала собираться челядь, человек сто мужчин и женщин, — мрачный, жилистый, загорелый люд, разглядывавший юношу в шлеме не столько с любопытством, сколько враждебно. Увидав среди всего этого народа Пальму, успевшую уже спуститься вниз, Вульфрин пробрался вперед и, как бы в отместку за минутное чувство благоговения перед земной плотью, положил ей на плечо руку и, найдя ее цветущий рот, крепко .его поцеловал. Задрожав от радости, она хотела вернуть ему поцелуй, но Стемма, властно взяв ее за руку левой рукой, правую протянула Вульфрину и повела их в круг собравшейся челяди.

— Брат и сестра, — сказала она и, повернувшись в другую сторону, повторила:— Сестра и брат.

Но работники и служанки сами догадались, кто это. Сходство Вульфрина с каменным Комесом было разительным — разве только что отец ожил и облагородился в сыне. Да и охотничий рог при бедре Вульфрина красноречиво свидетельствовал о его происхождении.

Только морщинистая, глухая старуха Сибилла ничего не слышала и не поняла. Хихикая, вертелась она около девушки, дергала ее, целовала со льстивыми ужимками, извергая из беззубого рта поток слов:

— Ангелочек ты мой милый! Где мать откопала тебе такого молодца? Только взглянешь на него — помолодеешь. Наверное, из Парижа выписала? Из тех юношей, что служат могущественным государям? Кудрявая головушка— девушке зазнобушка.

— Замолчи, ведьма! — крикнул старухе в самое ухо слуга Дионис. — Это брат и сестра.

— А я что говорю, Дионис? Гнаденрейх приятный и надежный молодой человек, а это мужественный и сильный воин. Ты, Пальмочка, счастливица! — Так непристойно болтала бы она еще долго, если бы ее не оттеснили и не зажали ей дерзкий рот. Заутреня началась, и группа, стоявшая позади, затянула литанию. Молящиеся сами установили порядок, образовав полукруг, в середине которого стояла Стемма, управляя хором, монотонно тянувшим молитву с однообразной мелодией и ритмом, все настойчивее и все страстнее взывая к богу под небом Мальморта.

Вульфрин, сам не зная каким образом, очутился у края молящегося полукруга лицом к лицу с сестрой. Все бросились на колени, исключая его и Стеммы. Взгляд Вульфрина был прикован к Пальме. Преклонив колени, сложив руки, она усердно вторила пению ретийских девушек. Но радость торжества, которое она от всей души праздновала вместе с обретенным ею, наконец, братом, — новым и добрым товарищем, — сияла в ее глазах, ликовала на губах, заглушала литанию. Полуоткрытый рот как бы посылал ему воздушный поцелуй. Поднявшись с колен, она протянула к нему руки. Это было лишь мимолетное движение, но столько таилось в нем огня и юного порыва, что Вульфрин невольно отпрянул, словно ему грозило насилие. «Вот так дичок! — неслышно засмеялся он. — Наделаешь же ты хлопот честному Гнаденрейху. Придется мне еще укротить и обуздать эту дикую лошадку, не стала бы она у тебя брыкаться, добродетельный юноша. Погоди же!»

Уже приступив к воспитанию Пальмы, он отвернулся от нее, когда она, после произнесенного судьею «аминь», к нему бросилась, и очутился лицом к лицу со Стеммой. Она взяла его за руку и, торжественно поставив среди молящихся, твердым голосом сказала:

— Мои слуги! Тот из вас — мужчина или женщина — кто шестнадцать лет тому назад стоял на этом самом месте и видел мою встречу с Комесом, вернувшимся после того, как отомстил за вашего убитого господина, по своему возрасту это помнит и здесь присутствует — пусть останется. Те, кто моложе, и ты, Пальма, удалитесь.

Все повиновались. Пальма, надувшись, ушла в самый отдаленный уголок замка, в полукруглую башенку, которая, несколькими ступенями ниже двора, нависала над пропастью, куда со страшной силой низвергался водопад. Она уселась возле стены и, опершись на руку, смотрела в белоснежную пену, мелкими брызгами охлаждавшую ей лицо, и в грохоте бездны снова слышала ликование и нетерпение собственного сердца.

А позади нее, во дворе, своим чередом шло судебное разбирательство. Вопросы и ответы следовали друг за другом быстро, но сдержанно, по указанию судьи.

— Перед вами сын Комеса. Вы обязаны сказать ему правду. Говорите. Помните вы эту встречу?

— Как будто это было сегодня. — Вижу, как Комес соскочил с коня. — Все мы... — Пар с него так и валил.— Он задыхался. — Ты приветствовала его.— Сама сделала три больших глотка. — Он сразу осушил кубок. — Упал.— Ни словечка не сказал. — Мертвый.

— Клянетесь на кресте? — спросила она.

— Так оно было — не иначе. Клянемся на кресте,— прозвучала многоголосая клятва.

— Вульфрин, прошу тебя, не гляди так рассеянно. Где ты витаешь? Очнись!

Он порывисто и сердито поднял руку. Судья удержала

его.

— Не будь безрассуден. Спрашивай, расследуй, проверь — раньше, чем снимешь с меня подозрение. Дело это важное, серьезное.

Вульфрин освободился от нее.

— Объявляю судью невиновной в смерти Комеса, и будь я проклят, если когда-нибудь вернусь к этому делу,— гневно поклялся он.

Двор мало-помалу опустел. Вульфрин стоял, устремив неподвижный взгляд вдаль, и хотя был убежден в невиновности судьи и доволен, что с этим отвратительным делом покончено, все же в душе упрекал себя за то, что своей поспешностью и гневом предал и оскорбил отца.

Он не пошевелился и тогда, когда к нему подошла судья и, приподнявшись, легко сняла через его голову цепь с рогом.

— Пусть это будет залогом моего оправдания и примирения с тобой, — сказала она ласково, — я не могу слышать его звук. — И, пройдя через двор, она спустилась по ступенькам вниз, вошла на башенку и, вытянув правую руку, швырнула рог в гулкую пропасть.

Придя в себя, Вульфрин поспешил за ней, чтобы отнять отцовское наследство. Но было поздно. Заглянув в пропасть, поглотившую его рог, он услышал там враждебное ликование, трубный глас и ржание коней. В равнинах слух его отвык от звучной речи горных водопадов. Когда он поднял глаза — Стемма исчезла. Рядом с ним стояла Пальма — она обняла его и нежно поцеловала. — Оставь меня! — крикнул он и оттолкнул ее.

ГЛАВА III

У окна Мальморта, из которого в мерцающей дали видны были воздушные очертания деревень и башен, стояла судья Стемма с Вульфрином и показывала ему свое обширное поместье.

— Всем этим владею я, — сказала она, — а мне наследует Пальма. Но тебя я уже заранее назначаю ее опекуном, и твой братский долг — после моей смерти сохранить ей это большое наследство.

— Все обдумано хорошо, но до этого еще далеко.

— Неизвестно, далеко или близко. Ты ее естественный защитник. Ни за кого из властителей нашей земли не могу я выдать ее замуж, ибо их роды погрязли в разврате и скудеют. Это все равно что привязать ее к хвосту взбесившегося коня. Во всей округе нет ни одного замка, не запятнанного убийством. Неужели моя дочь должна пасть жертвой семейных распрей и кровавой мести? О, если бы я нашла ей мужа, такого сильного и доброго, как ты, — я была бы спокойна и могла бы освободить тебя от твоего долга по отношению к сестре. Но никого я не знаю, кроме Гнаденрейха. Он человек кроткий, владеет землей по наследству, но вряд ли сумеет отстоять ее от насильников, которым имя — легион. Лишь его сыновья, унаследовав мою кровь, будут настоящими мужчинами. Но пока они появятся и вырастут, твой закованный в броню кулак должен быть всегда наготове, чтобы защитить Пальму и Гнаденрейха, ты обязан помогать им. Не будешь же ты вечно на коне следовать за императором. Быть может — кто знает? — он поставит тебя графом над всей округой, и я отдам тебе вон тот замок, — она указала на башню, видневшуюся на горизонте, — а может быть, другой, по твоему желанию. А захочешь, будешь жить в моем укрепленном Мальморте. — Она доверчиво положила руку на его плечо.

— Но ведь ты еще жива, госпожа, — сказал он, и она ответила:

— Пока жива — править буду я.

— Тогда дело терпит, — возразил он. — Само собой разумеется, сестру охранять я буду — это я тебе обещаю. Только я должен уехать сегодня же, через час!

— К императору? Но ведь ты послал к нему моего Рудио, хорошо знающего местность, с достоверными сведениями, что лангобарды укрепились на Мон Маурисе, и там придется повести против них кровавую осаду. Государь находится в Медиолане, как нам известно. Чего же тебе спешить?

— Я и так долго здесь задержался, госпожа. Меня тянет в стремя, — возразил он, и Стемма, сдаваясь, ответила:

— Тогда подари мне еще один день. Мне хочется при тебе обручить Пальму. Почему Гнаденрейх не показывается? Он, видимо, как человек осторожный, заперся от лангобардов в своем замке, хотя мне сдается, что они давно унесли оттуда ноги. Знаешь что? Пойди и приведи его сюда. Но, может быть, у тебя есть на примете лучший муж для Пальмы?

— Нет, госпожа, раз он ей по сердцу. Но чего ради стану я советовать и вмешиваться? Это дело твое и священника, который будет их венчать. А я пойду оседлаю подаренного тобой коня.

Она с тревогой взглянула на него:

— Что с тобой, Вульфрин? Как ты побледнел! Плохо тебе здесь? Да и с Пальмой ты обращаешься как с куклой. То отталкиваешь ее от себя, то ласкаешь. Ты совсем испортишь мне девочку. Где ты научился такому обращению?

— Она очень навязчива, — ответил Вульфрин, — я не люблю, когда ко мне пристают и вешаются на шею. Она все время за мной бегает, а когда я ее отсылаю прочь, начинает плакать. И мне снова приходится ее утешать. Это нестерпимо! Я привык к широким равнинам, к простору, а здесь, на этой скале, все так тесно. Горы давят, двор узкий, водопад гудит, в каждом углу, на каждой лестнице одни и те же лица. Будь проклят этот Мальморт! Тебе меня здесь не удержать, не замуровать в этих стенах. Не рассчитывай на это, госпожа!

— Ты меня огорчаешь, — сказала она.

Но он уже раскаивался, что так резко говорил с ней.

— Не удерживай меня, госпожа, — стал он ее просить.— Но ради твоего спокойствия я сегодня приведу Гнаденрейха, и мы обручим с ним сестру. Где он живет?

— Благодарю тебя, Вульфрин. Грациозус живет неподалеку отсюда, в Пратуме. — Она указала на зеленый отрог Альпов, высоко вздымавшийся над зияющей расщелиной. — Я дам тебе проводника — видишь того мальчишку?— Во дворе какой-то пастушок правил косу, рядом стояла Пальма и болтала с ним. — Гавриил! — крикнула правительница. — Проводишь твоего господина Вульфрина в Пратум1

— Придворного? С радостью! — восторженно воскликнул мальчик.

— Он все мечтает, — объяснила судья, — на коне сопровождать императора. Присмотрись к нему.

— А мне можно с ними пойти?— спросила Пальма, подняв голову.

— Нет, — ответила судья.

— Братец! — Она умоляюще протянула к нему руки.

— Опять! Черт побери! — выругался он. Ее глаза наполнились слезами. — Ну ладно, дурочка, пойдем.

Когда они с открытыми головами стояли в воротах замка, где, несмотря на жгучее солнце, еще чувствовалась сырость, судья, провожавшая их, сказала Вульфрину:

— Я поручаю тебе Пальму, береги ее.

— Аллилуя! Вперед, архангел Гавриил! — ликуя воскликнула девушка. Внизу, у дороги в замок, мальчик сказал:

— В Пратум ведут две тропы: одна — через ущелье, другая — через Альпы. Если тебе и молодой госпоже угодно — пойдем вон по той, — он указал на гору. — Сверху вид привольный и веселый, а к вечеру погода может испортиться. В воздухе пахнет грозой.

— Да, через Альпы, Вульфрин. Я покажу тебе мое озеро! — воскликнула девушка и быстро пробежала зеленый лужок, сразу переходивший в горную тропу, все более и более крутую.

Легко, как на крыльях, свободно дыша, поднималась девушка в гору — под знойным солнцем свежая и резвая, словно играющий по камням ручеек; казалось, глядя на нее, гора радовалась. Блестящие мотыльки порхали вокруг ее головы, и ветер играл ее светлыми волосами.

Вульфрин оглянулся на Мальморт. Серые здания смутно выступали на фоне утреннего ландшафта. «Что случилось со мной в этих стенах?— спросил он себя.— Как могло внушить мне страх это невинное создание, эта веселая подружка, эта легкая, быстроногая светлоглазая лань?— На душе его стало спокойно, и он охотно прислушался к болтовне мальчика.

Гавриил рассказывал о лангобардах, которых он, будучи разведчиком фрау Стеммы, выслеживал. Они всюду и нигде. Они гнездятся в ущельях, подкарауливают посланцев, грабят их поклажу. Они напиваются похищенным здесь крепким вином, бахвалятся своим бесславным оружием, мелют вздор о восстановлении какой-то железной короны, отрицают и хулят все на свете. Они молятся дьяволу — своему господину. Но, — добавил мальчик,— они верующие христиане, потому что выкрадывают из наших церквей мощи святых — где они им только попадутся» Пора, наконец, государю Карлу позаботиться о них, указать места для оседлой жизни и дать им правителя.

При упоминании об императоре (сияние его восстановленного сана проникло даже в эти дикие горные места) глаза мальчика загорелись восторгом, и он воскликнул:

— Только ему хочу служить, никому другому. Меня зовут Гавриил, и я люблю драться на кулачках, но лучше бы я звался Михаилом и разил мечом. Дело должно быть правым, а император всегда за правое дело, вместе с богом-отцом, сыном и святым духом. Он правит всем миром, его сверкающий меч охраняет христианский покой и тысячелетнее государство.

Потом Вульфрин должен был описать ему императора, украшения его короны, длинную голубую мантию, задумчивое лицо, коротко остриженные волосы, висячие усы, которым мы, придворные, подражаем, — добавил он, смеясь.

— А какой у него взгляд? — спросила Пальма, и Вульфрин не задумываясь ответил: «кроткий».

Дети благоговейно внимали и почтительно смотрели на человека, который запросто встречался с владыкой мира. Но как только они взобрались на вершину, покрытую дерном, благоговейное настроение исчезло. Гавриил что-то крикнул суровой отвесной скале, и она, добродушно играя с мальчиком, ответила ему; Пальма, схватив придворного за руку, подбежала к темно-синему прозрачному озеру, укрытому от высоко стоящего солнца гигантской тенью каменной стены. Обогнув усеянный валунами берег, они дошли до выступа, покрытого мягким мохом. Пальма заставила Вульфрина сесть, и когда все расположились у воды, она сказала:

— Вот и сбылась сказка о брате и сестре, скитавшихся по горам и долам. Все сбылось точь-в-точь.

— А тут, внизу, тоже водятся эльфы? — поддразнивая мальчика, спросил Вульфрин. Тот ничего не ответил из боязни осрамиться перед придворным.

— Все это глупые выдумки, — засмеялся Вульфрин, — никаких эльфов не существует.

— Конечно, — ответил Гавриил, почесав у себя за ухом, — только не надо обзывать их грубыми словами и швырять в них камнями. Но где твой охотничий рог, господин? Он висел у тебя при бедре, когда ты явился в Мальморт.

— Упал в водопад, — ответил Вульфрин, чтобы избежать дальнейших расспросов.

— Это не к добру, — решил мальчик.

— Го-го-го, Гавриил! — послышался издалека голос, и показался другой пастушок.— К нашему стаду на горе Грун приблудился какой-то жеребенок, вороной с белой отметиной на лбу. Бьюсь об заклад, что это ваш, мальмортовский.

Гавриил так и подпрыгнул:

— Пресвятая матерь божья! — воскликнул он. — Это наша Магра, сейчас же за ней побегу. Отпусти меня, господин. Дорогу ты теперь сам найдешь. Человек разумнее скотины. Вон там, — он указал направо, — видишь красный кряж? Туда и иди, за ним находится Пратум. Молодой госпоже эта местность тоже знакома. — И, не дожидаясь ответа, он убежал.

— Пальма, — засмеялся Вульфрин, — а вдруг это эльфа там мелькнула?

— Ничего нет удивительного, — ответила она. — Часто, находясь здесь, я встаю тихо, схожу к воде, пробую ее ногой, и тогда мне кажется, будто я, отделившись от себя самой, плыву и плещусь в волнах. Но ты посмотри!

Она указала ему на величественную снежную вершину, освободившуюся от облаков. Ее посветлевшие очертания, чистые и мягкие, без острых граней, рисовались на ясном небе, словно страшась поцарапать или поранить его. И была в них такая мощь и прелесть, такая суровость и мягкость, как будто образовались они до того, как в мироздании разъединены были мужчина и женщина, юность и старость.

— Теперь эта снежная гора красуется и ликует,— сказала Пальма, — но когда наступает ночь, она при луне одевается в бледно-голубые одежды, таинственно и страстно о чем-то шепчет. Недавно я. здесь задержалась, и чего только не творил надо мной этот сладостный свет. Он вызвал слезы из моих глаз, и чуть сердце из меня не вытянул. Ну посмотри же! — повторила она.

Над белой вершиной, не касаясь ее, плыло облако,— словно небесное пиршество с медленно изменяющимися фигурами. В одном месте поднялась рука с кубком, в другом — двое влюбленных или друзей склонились друг к другу под тихие звуки воздушной арфы. Пальма приложила палец к губам.

— Тише, — прошептала она, — это блаженные. — Молча смотрели они вдвоем на воздушное шествие, но под взглядом земных глаз, подсмотревших небесный праздник, он рассыпался и растаял. — Остановитесь! Нет, лучше уходите!— ликуя крикнула Пальма. — Мы тоже блаженные, как и вы. Правда, братец!— И опьяненным взглядом она проникла в глубину его глаз, до самого дна.

Подошел знойный полдень, с его дурманящими чарами. Пальма любовно и невинно обняла брата. Легко, как ветерок, играла она его кудрями, мечтательно целовала, как целует волна расстилающийся перед нею берег. Вульфрин весь растворился в природе, слился с жизнью земли. Душа его переполнилась восторгом, сердце готово было разорваться. Глаза пылали.

И вдруг раздался нежный голос: «Вульфрин, посмотри, как они там, в глубине, обнялись».

Он взглянул в затененную гладь, отражавшую скалы, берег и брата с сестрой.

— Кто это? — воскликнул он.

— Это мы, братец, — ответила робко Пальма. Увидев в своих объятьях сестру, Вульфрин испугался. Содрогнувшись от стыда, он вскочил и, не оглядываясь на Пальму, следовавшую за ним по пятам, поспешно вышел на солнце, к расположенному вблизи отрогу, где какой-то человек в широкополой шляпе и с палкой, видимо, стоял на страже.

— Здравствуйте, здравствуйте! — приветствовал Гна-денрейх брата и сестру, протягивая к ним руки, но не трогаясь с места. — Мне пришлось торжественно обещать дяде, — объяснил он им, — что пока нам угрожают лангобарды, я буду обходить дозором границы моих пастбищ, но не переступать их, потому что Пратум — ленное владение епископства, а церковь хранит мир. Добро пожаловать и тебе, Вульфрин, и тебе, Пальма. — Его взгляд быстро перебегал от придворного к девушке, — оба, казалось, были смущены. Он также смутился, видимо отгадав цель их прихода, и, так как они молчали, стал болтать о чем попало.

— Скверную шутку сыграли они с бедным дядюшкой, — начал он рассказывать. — Сидели мы в комнате за ужином втроем, так как судья Стемма прибыла в Кур, чтобы уговорить епископа поднять оружие против лангобардов, но он, как приверженец мира, отказал ей. К концу трапезы фрау Стемма и дядя возобновили их обычный спор о доброте человеческой натуры. Незадолго до этого произошли две скверные истории. Юкунда, молодая жена Монтафунера, которую епископ Феликс недавно конфирмовал...

— Вместе со мной. Она была его любимицей, — воскликнула Пальма, шагавшая теперь рядом с Вульфрином.

— Замолчи! — раздраженно прикрикнул он на нее, и она убежала, чтобы сорвать цветок.

— Да... так вот... эту женщину муж застал с оруженосцем и через окно сбросил ее с башни. А спустя несколько дней оскорбленный затевает с соблазнителем ссору в монастырском дворе и проламывает ему череп, несмотря на то что они после пастырского увещевания дядюшки поцеловались и вместе вкусили тела господня. Госпожа Стемма привела этот случай, но дядя ответил: «Тут виной несдержанность и минутное затемнение рассудка. Но по своей природе человек добр, а при милосердном отношении становится еще лучше». Дядюшка малость пелагиа-нер... хи-хи-хи...

— Пелагианер? — переспросил придворный рассеянно, ибо взгляд его звал Пальму, и та снова к нему подбежала.— Это кто же? Вроде греческого воина?

— Да нет, Вульфрин. Это вроде еретика. Ну вот: фрау Стемма и дядя заспорили, что такое зло. Вдруг епископ, страдающий близорукостью, видит, что на Фелицитасе — так он окрестил гору, где находится его летний замок — пылает костер. «Мы празднуем отход лангобардов»,— улыбнулся он. Но госпожа Стемма всматривается и со свойственным ей спокойствием отвечает: «Мне кажется, что это именно лангобарды и есть». Так оно и было. Они плясали на холме, как черти вокруг пожарища. Вдруг на площади раздается шум. Какой-то злодей, выломав дверь, вваливается в дом и кричит: «Епископ! Поступи, как велит евангелие: отдай свое платье, наполнив его карманы византийской монетой, а твои облачения из ризницы мы уже выкрали». Дядюшка остолбенел. Тут лангобард подходит к Стемме, сидевшей в тени. «У этой женщины, — говорит он с издевкой, — вокруг головы ореол святости, диадема ей ни к чему, отдай ее!» Но госпожа Стемма поднимается и пронзительно смотрит на него своими страшными глазами: «А ну-ка, посмей!» — «Вот оно что — это судья», — говорит лангобард и преклоняет перед ней колено. Когда бедный дядя, наконец, свободно вздохнул, после того как все его сундуки и ящики были взломаны, этот выродок снова подозвал его с площади к окну. Босоногий оседлал лучшего монастырского коня, покрыв его пурпурной напрестольной пеленой, на нем самом болталось церковное облачение, и украденным в Куре посохом он так хлестнул монастырского коня по лоснящемуся крупу, что тот взвился на дыбы, а посох разлетелся в мелкие куски. «Епископ, благослови меня!»— крикнул лангобард. Благочестивый епископ совладал с собой. «Иди с миром, сын мой»,— сказал он, подняв руку. «А тебя, епископ, — весело закричал лангобард, — пусть черти заберут!» — «И тебя пусть они заберут тоже!» — крикнул дядя в ответ. Я, собственно говоря, не должен был это рассказывать, — с ноткой раскаяния произнес Гнаденрейх. — Но дядюшка страшно обозлился.

Пальма рассмеялась, придворный тоже усмехнулся, а Гнаденрейх становился все разговорчивей и откровеннее.

— Мы с тобой не виделись целую вечность, Вульфрин, — сказал он. — Я уехал из Рима вскоре после тебя, но чего только я там не пережил! Какие знакомства завязал! Зашел я во дворец за твоей книжкой и встретил там того, кто ее написал. Ну и голова! Пожалуй, слишком тяжелая для такого тщедушного тела. Чем только она не набита! Не больше четверти часа наслаждался я премудростью этого знаменитого мужа, и за такой ничтожный срок он укрепил меня во всех добродетелях. Вдруг кто-то скромно и тихо постучался, и, представь себе, Вульфрин, входит сам император. Я чуть не умер от благоговения. Но он держал себя очень милостиво и, подумай, его весьма позабавила твоя история, которую я, по его настоянию, ему рассказал.

Теперь Грациозус сам не мог расслышать своих слов, ибо они очутились среди стада, и зеленый Пратум наполнился блеянием и мычанием. Одна из худых горных собак, похожая на волка, заворчала на придворного, но потом, ласкаясь, стала на него прыгать и облизала бы его всего, если бы Грациозус не выбранил ее за наглость. Пальму окружили пастушки и с удивлением на нее уставились. Молодая госпожа из Мальморта была очень приветлива, расспрашивала всех об их именах и о стаде.

— Я, конечно, не болтун, — продолжал Грациозус, отойдя в сторону от стада, — но ты сам понимаешь, раз император приказал — я обязан был до мельчайших подробностей рассказать ему о роге и о кубке. Великий государь очень заинтересовался также замечательной госпожой Стеммой.

Придворный сердито на него взглянул.

— Что за человек! — продолжал Гнаденрейх. — Смысл и вершина нашего столетия. Но все же, Вульфрин, от придворных, встречи с которыми я никак не мог избежать, мне стало известно кое-что, что меня глубоко огорчило, а именно — о некоей Регине... ты знаешь?

— Это его наложница, — прямо ответил Вульфрин.

— Плохо, очень плохо. Пятно на солнце. Нехороший пример. А дочери Карла?

— Гром и молния! — вспыхнул Вульфрин. — Что я — сторож дочерей Карла?!

— Дочерей Карла, — отозвалась стоящая среди стада

Пальма, до которой издалека донесся громкий голос Вульфрина, — зовут: Ильтруд, Ротруд, Ротхайд, Гизелла, Берта, Адальтруд и Иммельтруд. Гнаденрейх составил перечень их имен. — Ретийские пастушки повторили эти чуждо звучавшие имена и с веселым смехом увлекли за собой молодую госпожу.

Гнаденрейх замедлил шаг. Он доверчиво сжал руку Вульфрина:

— Брак — святыня, и император, при его высоком сане,

не должен этого забывать. Ты угадал, Вульфрин, я родился вне брака. Потому-то я его так высоко ставлю н страстно желаю быть в моей семье образцом добродетели. Хорошей девушке будет со мной неплохо. Ты знаешь, к кому я питаю склонность, я никогда ей не изменю, хотя Пальма порою меня очень заботит. Мы теперь одни — она сегодня как будто сговорчивей, может, это как раз подходящая минута, если ты желаешь...

— Будь спокоен, Гнаденрейх, — ободряюще сказал Вульфрин, — это дело решенное.

Если бы кто-нибудь из тех насильников, что гнездятся в горах Ретии, с вожделением протянул к Пальме руки — он возмутился бы, выхватил бы из ножен свой меч, но Грациозус казался ему слишком безобидным, чтобы вызвать его гнев. Все же его вдруг охватил смутный страх при мысли, что придется выдать сестру замуж.

— Дело решенное? — спросил Грациозус. — Ты разумеешь— между тобой и судьею; но как ты думаешь — не слишком ли Пальма в конце концов дика и знатна для меня.

— Не глупи и не виляй, — сказал Вульфрин. — Хочешь на ней жениться?

Спутники спустились с холма и увидали ту, о которой шла речь. Она убежала от пастушек и стояла у одного из тех глубоких быстрых ручейков, которые перерезают альпийские луга. Около нее с блеянием бегал отбившийся от стада ягненок, на берегу сидела зобастая нищенка и, сняв окровавленные лохмотья с израненной ноги, обмывала ее студеной водой. Девушка поспешно разулась и, сострадательно взглянув на кретинку, поставила свои башмаки рядом с ней, потом взяла на руки ягненка и, перенеся его через ручей, пустила догонять стадо.

Гнаденрейха внезапно озарило, и он воскликнул:

— Я решился! Я женюсь на ней! Она добрая девушка и милосердно относится ко всему живому.

— Тогда пойди вперед, приготовь в честь помолвки угощение. Я буду твоим сватом. Ведь это твой замок?

В некотором отдалении над оградой и дворовыми службами возвышалась новоотстроенная башня, а наверху в эту минуту проносилась, гонимая ветром, туча, напоминавшая огромного дракона. Гнаденрейх направился к мосту, а придворный одним прыжком перескочил бурлящий поток.

Вульфрин догнал сестру.

— Что же ты босиком, сестричка-невеста?

— Я не невеста, и к чему мне башмаки, если я не могу ходить с тобой по белому свету.

— Не так ты глупа, чтобы всерьез говорить подобный вздор, а хозяйка Пратума не должна бегать босиком.

— Но Гнаденрейх ни слова мне не сказал.

— Он просил меня быть его сватом. Мой совет — выходи за него, если никого другого не любишь.

Она покачала головой:

— Только тебя, Вульфрин.

— Это не в счет.

Она подняла на него свои ясные глаза.

— Очень я тебе этим замужеством угожу? Он кивнул головой.

— Ну что ж! Я это сделаю ради тебя.

— Ты доброе дитя, — он погладил ее по щеке. — Что бы с вами ни случилось, я буду вашим защитником и крестным отцом вашего первенца.

Она не покраснела, но ее глаза наполнились слезами.

— Так и быть, — сказала она, — только пойдем пешком до Пратума медленно, целый час. — Башня уже высилась перед ними. Но лишь теперь, когда предстояло выдать сестру замуж, Вульфрин почувствовал, что она ему дороже всего на свете.

— Здесь мы парим, подобно ангелам, — сказал Гнаденрейх, пройдя вместе с гостями через просторные покои замка и взобравшись по винтовой лестнице на башню, где было приготовлено угощение. Рядом с закусками стояла кринка с молоком и резной ложкой, а также темно-красное вино в кувшине, принадлежавшем епископу, — на нем изображены были митра и два посоха. Все трое уселись на одной скамье — девушка посредине. Ограда башни была так высока, что поверх нее ничего не было видно, кроме неба, на котором теперь громоздились мрачные, желтые, как сера, тучи.

— Молоко для меня, Вульфрин, а вино — тебе, — сказал Грациозус. — Оно благополучно прибыло из епископских погребов, до того как их опустошили лангобарды. А с кем будет пить Пальма?

— С тобой, — ответил Вульфрин.

Грациозус прочел застольную молитву.

— А теперь, Гнаденрейх, скажи еще одно изречение.

Ну же, смелей!— ободрял его Вульфрин.

Но тут случилось, что племянник епископа, несмотря на свое обычное красноречие, не мог вспомнить ни одного слова из того нежного и разумного признания, которое он приготовил задолго до этой решающей минуты. Беспомощно посмотрел он в добрые карие глаза. Но вспомнив ягненка, ее босые ножки, умилился душой и сказал:

— Пальма Новелла! Я люблю тебя всем сердцем, всей душой, всеми помыслами!

Это прозвучало очень мило. Девушка была тронута и протянула ему руку. Вульфрину это сватовство также понравилось.

— Теперь давайте веселиться! — воскликнул он.— Пью за вас! — Он поднял кувшин и припал к нему. Грациозус, зачерпнув ложкой молоко, поднес ее ко рту своей невесты. Эта ложка была не единственной в Пратуме. Но Гнаденрейх хотел, чтобы в его поступке узрели некий символ.

Она уже открыла свой румяный рот, но вдруг отвернулась.

— Сегодня мне молоко претит. Дай мне отпить от твоего вина, Вульфрин.

Тот протянул девушке кувшин, но она так жадно к нему припала, что он принужден был отнять его. Девушка, видимо устав, склонила голову на плечо, затем мало-помалу опустила ее на руки и задремала. Воздух становился все горячее, все удушливее. Вульфрин и Грациозус тоже умолкли, и, чтобы выйти из неловкого положения, ретиец стал хлебать молоко, вначале ложкой, а потом, по деревенскому обычаю, поднес обеими руками кринку ко рту. Вульфрин взглянул на открытую шейку Пальмы и, не в силах удержаться, прикоснулся к ней губами. Она проснулась.

— Ну, чего мы сидим в этой башне, как трое заколдованных?— сказала она. — Пойди, Гнаденрейх, принеси из монастырской библиотеки ту книжку, где нарисован братец. Ты показывал ее моей матери, когда приходил к нам в последний раз! Я смотрела на картинку через ее плечо. — Гнаденрейх с явной неохотой повиновался.

Полистав книжку, Пальма нашла нужную ей страницу. Над латинской надписью тонкими штрихами и светлыми красками нарисован был юноша в шлеме, с поднятой рукой, видимо обороняющийся от преследующей его девушки. Между собой и этим юношей Вульфрин, кроме шлема, ничего общего не нашел, но чем больше он всматривался в кареглазую, златокудрую девушку на картинке, тем больше сходства находил в ней с Пальмой. Но под ее изображением была надпись: Библис.

— Ты расскажи и растолкуй, Гнаденрейх, кто это, — попросила Пальма, но Грациозус молчал. — Ну, тогда я сама объясню. Это мой братец, каким он был в Мальморте вначале, когда меня от себя отталкивал.

— Эта книга не для тебя, Пальма, — робко запротестовал Грациозус, — отдай ее. — И он взял книгу из ее рук.

— Какие вы оба скучные, — воскликнула Пальма, надув губы. — Лучше мне уйти. Там, на косогоре, я видела густые кусты цветущих роз. Сплету себе из них венок. — И она убежала.

Ослепительная молния сверкнула над Пратумом, и словно огонь пробежал по жилам Вульфрина.

— Почему ты отнял у нее книгу? — раздраженно спросил он.

— Она для девушек не годится, — оправдывался Грациозус.

— Почему?

— Потому что в этой книге говорится о любви сестры к брату.

— Вполне естественно, что она его любит. Что же тут особенного?

Грациозус ответил с гримасой отвращения:

— Эта любовь греховная. Она желает его, как мужчину.

Краска сбежала с лица Вульфрина, он смертельно побледнел.

— Замолчи, негодяи! — воскликнул он. — Или я вышвырну тебя из башни.

— Ради бога, — запинаясь, робко заговорил Грациозус.

— Что случилось? Околдован ты или рехнулся?

Он отскочил от Вульфрина, с ужасом вперившего в книгу неподвижный взгляд. — Заклинаю тебя, Вульфрин, опомнись, разреши тебе сказать: эту книгу сочинил языческий поэт. Но это непристойная и лживая выдумка, ибо в жизни ничего подобного не бывает, не должно быть. Такой грех вызвал бы ужас не только у христиан, но и у язычников.

— И ты читаешь такие мерзкие книги, наслаждаешься пороком, негодяй!

— Я читаю глазами христианина, — защищался оскорбленный Гнаденрейх, — дабы предостеречь и охранить себя и, познав искусителя, случайно не впасть в грех.

Руки придворного дрожали и судорожно мяли страницы.

— Ради всего святого, Вульфрин, не порти книгу. Это самая дорогая из всей монастырской библиотеки!

— В огонь ее!— Но так как вблизи огня не было, а только пламенеющее небо, он разорвал страницы в мелкие клочья и швырнул их вверх, навстречу вихрю.

Наступила тишина. Грациозус, вздыхая, смотрел на искалеченную книгу, а Вульфрин, скрестив руки, с мрачным взглядом что-то обдумывал. В это время неслышно подкралась к нему Пальма и положила сплетенный ею легкий венок на отягченную скорбью голову брата.

Он вздрогнул, схватил венок, разорвал его на части и с проклятием швырнул к ногам разгоряченной от бега Девушки.

Глаза ее вспыхнули, она выпрямилась.

— Противный! Так-то ты со мной обращаешься? — Злые слезы выступили у нее на глазах. — Не выйду я замуж за Гнаденрейха, тебе назло!

— Пальма, — приказал он, — тотчас возвращайся домой, через Альпы, и не смей оборачиваться. Я пойду через ущелье. И не попадайся мне на дороге, не то я сброшу тебя в поток.

Она с отчаянием взглянула на него. Его смертельная бледность, всклокоченные волосы, несчастное, лицо наполнили ее душу ужасом и состраданием. Она направилась к нему, чтобы своими руками охладить его пылающую голову.

— Прочь!— крикнул он и выхватил из ножен меч.

Тогда она отвернулась и ушла. Глянув вниз, он увидел, как она стремглав бежала через Альпы. Он также ушел из замка и по близкому реву потока нашел дорогу к ущелью, самому страшному в Ретии. Гнаденрейх не провожал его.

Спустившись в теснину, где бушевал поток, он стал нащупывать в зарослях тропинку, и его нога, а может быть сверкнувшая молния, вспугнула отвратительных ночных птиц, летучая мышь со свистом запуталась в его волосах. Его окружал ад. Над бешеным потоком кружились, извивались чудовища, то сплетаясь в темноте, то отшатываясь друг от друга под полыхающим небом. Уже не существовало мудрых законов и светлых пределов земли. То бы л мир произвола, мятежа, восстаний. Вытянутые руки метали в небо каменные глыбы. Здесь вырастала из стены грозная голова, там повисло над пропастью огромное туловище. В белой пене лежал великан и, подставив грудь под низвергающуюся громаду волн, рычал от наслаждения. Но Вульфрин не ощущал страха, ибо среди этого хаоса чувствовал себя хорошо. Его также охватил дух мятежа, он соскользнул на дикий камень, наклонился над бездной, звавшей его вниз, и пел и ликовал вместе с ущельем.

Он откинул назад голову, и его блуждающий взгляд остановился на женщине во власянице, сидящей у дороги.

— Монахиня, в чем твое преступление?— спросил он ее.

— Меня зовут Фаустина, — ответила она, — я отравила своего мужа. А в чем ты грешен, господин?

Он ответил со смехом:

— Я пожелал свою сестру.

Убийца в ужасе перекрестилась несколько раз и опрометью бросилась прочь. Его самого поразили и испугали слова, выдавшие его сокровенную тайну. Они заставили его вскочить и бежать от себя самого. Страшный грохот потряс землю. Казалось, она разверзлась, чтобы поглотить его. Огромная глыба, сорвавшись с отвесной скалы, пролетела мимо него и, вторично перевернувшись, рухнула во вспененный поток.

Небо на минуту умолкло, и Вульфрин ощупью двинулся дальше. Но вдруг молния осветила теснину, и он увидел, как по стволу ели, упавшей поперек пропасти, босиком уверенно шагала ему навстречу сестра. И вот она уже распростерлась перед ним, обнимая его колени.

— Что я сделала тебе?— рыдала она. — Почему ты бежишь от меня, почему проклинаешь? Братец, братец, чем я согрешила против тебя? Не могу ничего понять. Видишь, я должна за тобой следовать — это сильнее меня: я бежала через гору, вдруг увидала тропинку. Убей меня лучше. Не могу я жить, если ты меня ненавидишь. Сделай то, чем ты грозил!

Он вскрикнул, схватил ее, отшвырнул от себя и увидел, при свете молнии, как она отлетела к скале, пошатнулась, ища опоры, колени ее подогнулись, и она упала. Он склонился над ней. Она лежала недвижимо, лоб ее был в крови. Своими сильными руками поднял он любимую, прижал к своей груди и зашагал к долине, не соображая, куда она ведет.

Когда он вышел из теснины, мимо него верхом промчался мальчик, пытаясь усмирить испуганного коня.

— Эй. Гавриил!— крикнул он ему вслед. — Скажи судье, пусть украсит зал, приготовит пир, пусть тысяча факелов засияет в Мальморте. Я праздную свадьбу со своей сестрой! — Буря заглушила безумные слова. Маль-морт со своими башнями чернел на фоне полыхающего ночного неба.

Поднимаясь со своей ношей по тропинке, ведущей в замок, он увидал движущиеся повсюду огни. На полдороге бросилась ему навстречу встревоженная мать.

— Вульфрин, — взмолилась она, простирая к нему руки, — где Пальма?

— Возьми ее, — сказал он и протянул ей безжизненное тело.

ГЛАВА IV

Проснувшись на следующий день, Вульфрин увидел, что лежит в тени огромного кедра, хотя расстилавшиеся вокруг луга были ярко освещены полуденным солнцем. Только что, вдыхая пряный запах леса, он видел радостный, счастливый сон, будто, участвуя в состязании на арене римского цирка, он был увенчан за метание копья лавровым венком. Спокойно текла кровь в его жилах, и ясно было чело.

Вчера, передав Пальму на руки матери, он скрылся в ночную темь. Сбиваясь с дороги, без устали исколесил он всю округу Мальморта и далеко за полночь, в предрассветных сумерках, упал на землю и погрузился в свинцовый сон.

Теперь он увидел себя на лугу, окруженном свободно вознесшимися холмами, вдали от перезвона колокольчиков пасущегося стада, вдали от людей. Только слышно было, как стучал дятел да резвились и дразнили друг друга две белочки в глубине зеленого царства. Вульфрин протер сонные глаза и оглянулся. На косогоре виднелись шпили и фронтоны Мальморта. Но как только он спустился вниз, они исчезли.

Мало-помалу подкрадывалось к нему воспоминание о вчерашнем. Он отмахивался от него, оно казалось ему обманчивым, он не мог, не хотел в него верить. Разве не был он сильным, свободным, веселым и надежным человеком, не смотрел врагу в лицо, не пресекал мечом любое беззаконие? Так что же случилось? Таинственная женщина заставила его поклясться в том, в чем он сам не сомневался. Девушка, томясь от скуки горного замка, выдумала себе какого-то идеального брата, бросилась к нему и повисла у него на шее. Коварный кубок непривычного вина, или бесстыдная картинка в непристойной книге, или горячее дыхание фена, а может быть и что-то другое, одурманили его, сбили с толку. А то существо, которое он столкнул со скалы, не было вовсе его сестрой, — как могла бы она перешагнуть через зияющую пропасть, — то был лишь призрак грозовой ночи.

— А если это и была сестра и я размозжил ей голову, значит, я от нее избавился, — упрямо убеждал он себя, но в то же время его охватила бесконечная жалость и страстная любовь к этой юной жизни, с которой он был так жесток и которую погубил. Он видел ее перед собой, ее движения, каждое из ее ласковых невинных слов облекалось в образ, он глядел в ее радостные, в ее тоскующие глаза. Он чувствовал, что она неотделима от него — то плачущая, то ласкающаяся, и знал, что она еще жива и дышит.

Сердце мое, кровь моя! — восклицал он.— Пальма! Пальма!

— Альма! — вторило эхо.

— Пальма — жена моя!— Эхо в ужасе умолкло.

Смертельный страх пронизал его до костей. Он приподнялся, опершись на правую руку, левую прижал к своему сердцу, исходившему кровью, словно то было на поле сражения...

— Она все еще здесь! — застонал он. — Я отверженный, Я преступник, я окаянный! Я должен умереть, чтобы сестра осталась жить. Но чем же я оскорбил небо? Чем искушал я ад? — Он быстро перебрал в памяти свою жизнь: на ней не было ни единого позорного пятна, были лишь простительные ошибки. — Ну что ж, такова моя судьба! Я вытащил из шлема плохой жребий и ничему не удивляюсь, ибо знаю всю жестокость борьбы. Все проходит. — Но жизнь, которую он раньше так мало ценил, теперь показалась ему великим благом, ибо даже в гневе и ужасе познал он ее обаяние и тайную прелесть. И закрыв своими сильными руками лицо, он зарыдал...

Мало-помалу тени удлинялись, на лугу все стихло. Вдруг на его плечо опустилась рука. Не поворачивая головы, он сказал:

— Иду! — и хотел встать, ибо знал, что это пришла к нему смерть, чтобы повести его к отвесной круче.

— Останься, Вульфрин! — ласково прозвучал голос судьи. — Я сяду возле тебя. — И госпожа Стемма в широкой, длинной до пят одежде опустилась рядом с ним на мох.

— Не прикасайся ко мне! — крикнул он, отпрянув.— Я отверженный!

— Я давно ищу тебя,— сказала она.— Где ты скрылся? Видно, испугался за Пальму? Но она ранена не опасно, хоть и потеряла сознание. Очнувшись, девочка рассказала, что вас в теснине настигла гроза, она поскользнулась и лишилась чувств. Ты принес ее на руках.

Вульфрин продолжал молчать.

— Может быть, она говорит неправду, и ты намеренно столкнул ее, чтобы она разбилась насмерть?

Он утвердительно кивнул.

Минуту помолчав, Стемма подняла руку и снова коснулась его плеча.

— Вульфрин, ты ненавидишь свою сестру или... ты ее любишь? — Она почувствовала, как Вульфрин вздрогнул всем телом.

— Это ужасно! — простонал он.

— Это ужасно, — сказала она, — но ничего удивительного тут нет. Вы росли врозь, не привыкли друг к другу, вы впервые встретились, незнакомые, как чужой мужчина с чужой женщиной. Ободрись! Внуши своим мыслям и чувствам: Вульфрин и Пальма — единокровные брат и сестра! Они содрогнутся, остынут и не будут больше подменять божественное пламя братской любви животворящим земным огнем!

Он ничего не ответил, да и вряд ли слышал ее слова, но вдруг с нежностью прошептал:

— Почему окрестила ты ее Пальмой Новеллой — это такое редкое и прекрасное имя?

Стемма ответила:

— Я назвала ее юной пальмой, ибо светло и радостно выросла она из могильного праха, и, жизнью клянусь, кто надругается над этим стройным стволом, того я буду судить и казню. Пальма еще невинна. Твое неистовое пламя не опалило даже ни одной ее ресницы, каймы на ее подоле. Несчастный! Откуда пришла к тебе эта мука?

— Как чума из болота. Но ведь мой ангел-хранитель предостерегал меня от Мальморта. Я был глух к твоему зову. Я хотел уехать от тебя и попал в руки лангобардов. Почему остановила ты стрелу Витигиса?— Он уставил глаза в землю. Но вдруг, схватив судью за плечо, сжал его и, мрачно глядя в ее спокойное лицо, с отчаянием вскричал:— Поклянись головою господней!

— Головой Пальмы, — сказала она.

— Что она сестра мне...

— А как же? Не знаю, о чем ты спрашиваешь? Что тебе померещилось?

— Тогда я погиб! Каждый вздох мой греховен!— Он вскочил, но она обхватила его своими сильными руками, так, что приподнялась вместе с ним.

— Куда, Вульфрин? В пропасть? Нет, не смеешь ты губить это сильное тело, это мужественное сердце. Садись на коня, уезжай! Уезжай к твоему императору. Смешайся с толпой братьев по оружию. Несколько дней похода — и ты выздоровеешь и сможешь смело смотреть всем в глаза, как другие.

— Нет, не годится, — горестно воскликнул Вульфрин, — мы не терпим ни малейшего пятна, а ты предлагаешь мне вероломно скрыть свой позор.

— Тогда пришпорь коня, скачи день и ночь через горы и долы, догоняй корабли, плыви, пока не лягут между тобой и ею моря, и когда станут резвиться вокруг тебя дельфины и наяды вынырнут из синевы острова и предгорья, ты испытаешь отважные приключения и прекрасные женщины будут твоей добычей.

— Ничего не поможет, — ответил Вульфрин. — Она будет со мной повсюду. Наяда примет ее образ, и какую бы женщину я ни обнимал — это будет она. Ибо я обручен с ней навеки. Нет, не могу я жить!

— Трус!— сказала Стемма тихо.

От этого оскорбления, как от удара, вся кровь бросилась ему в лицо. Он гневно выпрямился.

— Ты права, госпожа, — я не должен умереть как трус, ты сама будешь меня судить и вынесешь приговор. При свете дня, перед лицом всего народа я покаюсь в своем преступлении, и я его искуплю! — Но после этих слов, произнесенных гневно, лицо его просветлело, ибо он нашел подобающее решение.

— Безумие, — сказала она. — В тайных побуждениях не признаются открыто, ибо преступник ты только в мыслях. Лишь содеянное, и только оно, подлежит суду.

— Госпожа, все откроется. Послушай, что я решил. Я пойду к императору и скажу ему: видишь? Вульфрин,' твой придворный, пожелал сестру, дочь своего отца. Так оно есть, он ничего не может с собой поделать. Уничтожь грешника. И если император скажет: «Но преступления ты еще не совершил», Вульфрин ответит: «Я совершаю его с каждым вздохом».

— За греховную любовь брата к сестре — костер, — угрожающе сказала Стемма.

Вульфрин рассмеялся.

— И ты хочешь стоять перед народом опозоренный?

— Я буду стоять таким, каков я есть.

— Значит, тебе не хватает разума и мужества, чтобы сохранить тайну греха?

— В этом находят радость и утешение женщины, — сказал он презрительно.

— И ты явишься с императором ко мне, и судить тебя должна я?

— Да, ты.

— Хорошо, — ответила Стемма и медленно удалилась.

Теперь, считая, что судьба его решена, Вульфрин почувствовал, как его охватил вечерний покой. Он оставался под кедром до тех пор, пока солнце не зашло, день не кончился и не поникли копья заката и кровь его не обагрила небо. Вульфрин потерял последние силы, и ему почудилось, что сумерки в образе сестры, облаченной в зеленые одежды, неслышными шагами следовали за ним. Он не жалел об утраченном оружии.

— И там нужны воины, — сказал он себе, шествуя среди усопших героев.

А когда настала ночь и выплыл месяц, он осторожно спустился вниз, ибо решил пройти в долину к императору окольным путем, избежав Мальморта и не коснувшись следов сестры. Их он хотел увидеть лишь в день суда. Он подошел к водопаду, который здесь не бурлил, не падал каскадом, а лишь широко перекатывался через утесы и скалы. Соблазненный лунным светом, он присел на выступ скалы, и ему захотелось, без желаний, без мук уплыть вместе с волнами. Ему казалось, что он видит себя во сне.

И вдруг выплыл наверх эльф или эльфа. Что-то белело среди струй, блеснуло плечо, обнаженная рука подняла вверх охотничий рог, посеребренный луной. Он увидел отнятое у него наследство, но неторопливо приблизился к дружественному призраку.

— Господин Вульфрин, — послышался ликующий мальчишеский голос, — радуйся! Счастлив же ты! У меня твой рог. — И Гавриил, выйдя из воды, накинул на себя свою пастушечью рубашку и подбежал к Вульфрину.

— Уже сегодня в полдень, во время рыбной ловли, я увидел его на дне и сразу признал, но так как был не один, пришлось дождаться, пока стемнеет. Долго ли он там лежал?— Мальчик встряхнул рог и заботливо вылил из него воду. — Хоть бы он не испортился.

Гавриил поднес его ко рту и затрубил, в горах ответило эхо. — Возьми его, господин, — сказал мальчик, — с ним ничего не случилось. Хороший боевой рог.

Вульфрин схватил рог и надел цепь на себя. Но когда он, сняв с руки золотое кольцо — это был какой-то трофей, — хотел им отблагодарить мальчика, Гавриил отказался.

— Не надо, господин, — сказал он. — Лучше замолви за меня словечко императору, чтобы он разрешил мне следовать за ним на коне. А теперь мне нужно идти домой. У меня еще есть дело в конюшне. Пойдешь со мной? Я знаю одну горную тропинку, она ведет к задней калитке, и мы дойдем до замка вдвое быстрее, чем по большой дороге.

И Вульфрин последовал за ним. Услужливость и сердечность мальчика согрели его душу и сердце. Вновь обретенное наследство воскресило образ отца и сыновнюю любовь. И хотя эльф оказался обыкновенным мальчиком, ему казалось, что водопад хранит след незримой помощи духов.

— Все же это мой отец, — сказал себе Вульфрин, — и он поможет мне. Если душа его жива, он не допустит, чтобы я так бесславно погиб. Я воззову к нему. Быть может, он мне ответит. Существует поверье, что мертвые могут из гроба говорить со своими детьми. Я отважусь! Я разбужу его своим рогом. Я только спрошу его: «Отец, Пальма твоя дочь?» Не сможет он говорить, пусть только кивнет или покачает головой. — В правдивости Стеммы, покорившей его всем своим обликом, он не сомневался, но он также не видел большого противоречия между доверием к живой и обращением к мертвому. Он просто чувствовал, что если можно воззвать к душе отца, то он, Вульфрин, должен его расспросить, посоветоваться с ним до того, как обвинит себя и предаст суду. Но спокойствие покинуло его, все чувства были напряжены, и он ни одного слова не слышал из того, о чем по дороге болтал пастушок.

Так же беспокойно металась Стемма за ярко освещенным окном, представшим перед Вульфрином, когда он взобрался по горной тропе к замку. Издалека, из пучины донесся к ней звук рога, который она ненавидела и считала уничтоженным. В то время как дитя ее дремало на своем ложе, Стемма, не останавливаясь, шагала взад и вперед. Она представляла себе Вульфрина, стоящего перед императором и народом, обвиняющего себя в небывалом, неслыханном грехе, и ее охватывал ужас при мысли, что она Должна будет его судить.

Возможно ли такое заблуждение природы? Может ли добродетельный человек совершить подобный грех? Не вернее ли предположить, что братом и сестрой они считаются вследствие какого-то заблуждения или обмана? — Так, несомненно, вела бы судья допрос и расследование, не будь она Стеммой, а Пальма ее дочерью. Но она не могла добиваться истины, ибо тогда -ей пришлось бы открыть то, что было погребено, восстановить уничтоженные улики, снова ввести в цепь событий то звено, которое она сама вырвала. И теперь ей вдруг стало ясно, что грех этого безвинного человека — рок, надвигающийся на нее. «Не во мне ли тут дело? Не против меня ли строят козни? Не заговор ли это?» — вопрошала она себя во мраке ночи.

И ей явилось видение. Очами души, сквозь смутно видневшуюся стену, где-то вдали и в то же время близко. Стемма увидала могучую женщину поразительной красоты. Она сидела в длинной голубой одежде, положив на скрещенные колени табличку, держа в руке заостренную палочку для письма. В поисках какого-то решения она что-то писала или высчитывала. После краткого раздумья по ее строго сомкнутым губам скользнула тихая медленная улыбка, казалось говорившая: «Верно, посмотри, как просто».

Судье показалось, что она видит перед собой врага, и, упорствуя на своем, она сказала как женщина женщине: «Не можешь ты этого узнать. Не найдешь свидетелей». Но незнакомка обеими руками подняла табличку выше ясных, как солнце, глаз и исчезла. «Нет у тебя свидетелей!» — крикнула судья ей вслед. Ей ответил потрясающий рев, казалось, исходивший из всех стен и зданий Мальморта, — словно то была труба страшного суда. Стемма задрожала. Она бросилась к ложу своей дочери, чтобы сжать ее в объятиях, если Мальморт погибнет. Но Пальма не проснулась, она продолжала спокойно спать. Стемма опомнилась. Быть может, ей показалось, что грозный звук потряс воздух, здания, стены? Разве не вырвал бы он Пальму из ее глубокого сна? Немыслимо, чтобы такой мощный рев не разбудил ее. Госпоже Стемме уже были знакомы подобные таинственные явления: ужасы, порождаемые воображением, язык возбужденных чувств. Она испытала это на обвиняемых, которых судила, на себе самой. «У меня просто в ушах зазвенело», — сказала она, еще дрожа всем телом.

Но если бы взгляд ее мог проникнуть сквозь стены и ограды, она увидала бы, как бледный Вульфрин, преклонив колени у могилы отца, трубя в рог, трогательно молил, сердечно увещевал его отозваться. Она увидала бы, как он, не получив от камня ответа, вторично приложил рог к губам и, наконец, в отчаянии перепрыгнул через ограду.

Мальморт снова потрясся до основания, еще сильнее, чем в первый раз. Сомнений не могло быть, — это прозвучал рог Вульфов, который она сама швырнула в пенящийся водопад, и видела, как он исчез в бездонной глубине. Она тщетно пыталась разгадать эту страшную загадку. Жилы надулись у нее на лбу.

И в недобрый час вспомнился ей Комес. Сидит он в камышах, что-то бормочет, все о чем-то думает и гадает своей отяжелевшей головой — повинна ли Стемма в его гибели. «Это он приходит на свою могилу и трубит в рог! Он нарушает ночной покой! Он будоражит весь Мальморт! Он пугает всю округу! Я этого не потерплю! Я запрещу ему! Я заставлю замолчать этого смутьяна!» — И безумие овладело ею.

Не взглянув на Пальму, она в гневе бросилась вниз по винтовой лестнице и вышла во двор, где на могильной плите лежал каменный Комес рядом с ее изваянием. Над ними вилась неясная дымка— луна только что зашла за легкое облако. Комес лежал, опустив рог вниз, а каменная Стемма сложила руки, как бы умоляя: сохрани тайну!

Гневно стояла судья перед нарушителем ее покоя.

— Коварный!— стала она его упрекать. — Зачем терзаешь ты мой слух, зачем возмущаешь мои владения? Знаю я, что тебя тревожит, и вот тебе мой ответ: не девственницу выдал за тебя мой отец, судья! Я носила под сердцем ребенка от другого! Ты, пьяница, никогда не смел прикоснуться ко мне, а на седьмой день Мальморт тебя похоронил. Видишь этот яд? — Она вынула спрятанный на груди флакон. — Почему, поднеся тебе смертоносное зелье, я осталась жива? Глупец! Меня спасло противоядие. Теперь ты все знаешь. Пальма Новелла еще в моей утробе тебя убила! Теперь, наконец, перестань меня мучить! — Такие оскорбительные и дерзкие слова говорила судья.

Эти гневные речи привели ее в себя, и она снова взглянула на Комеса, теперь освещенного ясным лунным светом. До всего этого страшного рассказа ему не было никакого дела, он лежал неподвижно, вытянув ноги. Она увидала, что обращается к камню, и рассмеялась.

— Я сегодня совсем обезумела, пойду спать!— сказала она и обернулась. За ней стояла Пальма Новелла, бледная, с широко открытыми глазами, искаженным, застывшим от ужаса лицом. Рог, затрубивший вторично, разбудил ее, и она, тревожась за мать, последовала за ней.

Как под властью злых чар, стояли они друг против друга. Затем Стемма, схватив девушку за руку, повлекла ее в замок. Она сама выдала свою тайну, создала свидетеля, и этим свидетелем было ее дитя.

ГЛАВА V

С тех пор как Вульфрин исчез, над суровыми стенами Мальморта нависли молчание и тревога. Челядь строила всякие догадки, служанки и работники шушукались: «Молодая госпожа больна. Ее, видать, сглазили. Какое-то наваждение. Не то ведьму повстречала, не то ядовитого корешка поела, а может, дурной воды испила — только бедняжка ума решилась. Не спит, все время плачет, не слушает никаких уговоров, не дает к себе прикоснуться. Ей опротивели еда и питье, высохла она, как скелет, была такая говорунья, бойкая, а теперь стала молчаливой и замкнутой. Жизнь ее висит на волоске, вот-вот оборвется. Опечаленная мать ходит за ней по пятам, глаз с нее не спускает — боится за нее».

Две служанки стояли у колодца и перешептывались. Бенедикта случайно встретила молодую госпожу на лугу и захотела, как полагается, поцеловать у нее руку. Но Пальма в ужасе как отскочит, как закричит: «Не прикасайся ко мне!»— «А знаете, что Вероника подсмотрела через замочную скважину? Просто не верится. Гордая госпожа Стемма бросилась перед своей дочкой на колени, ласкала ее, обнимала ее ноги, как милости просила, чтобы та открыла рот и хоть прикоснулась к еде».

Тут служанки замолчали и, поставив кувшины на голову, незаметно, одна за другой, скрылись, ибо из замка вышли судья и Пальма и стали спускаться по лестнице. Госпожа Стемма поддерживала девушку — жалкую, разбитую, не похожую на себя. Пальма шла, сгорбившись, неверными шагами. Только огромные глаза, лишенные блеска и теплоты, жили на ее исхудавшем лице.

— Пойдем, дитя мое, — сказала госпожа Стемма, — подыши свежим воздухом, — и она открыла решетку, выходившую на полный чириканья и жужжанья луг, расстилавшийся на скале, где высился замок, и уходивший через границу невидимой пропасти в светлую даль.

Они уселись на скамье, и Стемма взглянула на свое дитя. С гневом, с накипевшими на душе слезами смотрела она на гибель единственного дорогого ей существа. Но она держалась стойко и, собрав последние силы, сказала себе: «Неужели мне не удастся обмануть эту головку и снова завоевать это сердечко?»

— Дитя мое, — начала она. — Мы теперь одни. Давай поговорим с тобой откровенно, как разумные люди.

— Как хочешь, матушка.

— Поговорим с тобой о той безумной ночи. Я еще не уснула, ты уже спала. Вдруг мне послышался какой-то шум на дворе. Я спускаюсь, но никого не нахожу, и смеюсь над своим напрасным страхом. Потом оборачиваюсь. Ты стоишь передо мной как лунатик, с открытым неподвижным взглядом. Я хватаю тебя за руку, увожу в дом. Ты, видимо, очнулась от какого-то кошмара, но он продолжает тебя мучить и губит тебя.

— И да и нет, матушка. Меня разбудил какой-то звук. Я вижу, что ты куда-то спешишь, и иду за тобой вслед. Вижу, ты стоишь перед надгробием, упрекаешь отца и рассказываешь ему...— Она содрогнулась, замолчала.

— Что же я ему рассказываю?— спросила Стемма.

— Ты сказала ему, — совсем тихо произнесла Пальма, — что я не его дитя. Ты сказала, что уже носила меня под сердцем до брака и что я и ты его убили.

— Ах ты, дорогая моя дочурка!— улыбнулась госпожа Стемма. — Соберись с мыслями и выслушай внимательно, что я тебе скажу. Я разговаривала с камнем? Что же, я суеверна? Или безумна? Разве ты меня не знаешь? Разве я тебе не рассказывала, что жила в Мальморте затворницей до тех пор, пока ко мне не посватался Комес? И я, по-твоему, убила своего мужа? Я — судья и врач всей округи, вдруг стала готовить ядовитые снадобья? Неужели ты можешь этому поверить? Ты считаешь это возможным?

— Нет, матушка, нет, и все-таки ты это сказала.

— Пальма, Пальма, не терзай меня. Не то я могу тебя возненавидеть. — Пальма разразилась безутешными слезами и бросилась на грудь матери, крепко прижавшей к себе рыдающую девушку. — Ты убиваешь меня своими слезами. Верь же мне, глупенькая.

Пальма подняла лицо и оглянулась. — Пасется здесь на краю козочка?

— Да, Пальма.

— Слышен ли благовест из долины? — Она указала на видневшийся вдали монастырь.

— Да, Пальма.

— Как верно то, что я теперь не сплю и наяву вижу козочку и слышу благовест храма, так верно и то, что я наяву видела, как ты стояла у могилы отца Вульфрина и разговаривала с ним. Так оно и было. Ведь ты всегда говоришь правду, мать?

— А я говорю тебе, Пальма, что это был сон. И я хочу, чтобы это был сон.

Пальма кротко ответила:

— Не обманывай меня, матушка. Ведь когда ты прижала меня к себе, я ощутила грани хрусталя, спрятанного у тебя на груди, который ты перед тем вынула и показала Комесу.

Враждебно взглянув на дочь, судья вскочила, потом медленно опустилась на скамью и, потупив голову, сказала:

— А если это и было так, если я так поступила, то все ради тебя.

— Я знаю, — печально ответила Пальма. Пальма вздрогнула.

— Зачем проникла ты в мою тайну, несчастная? — с затаенной злобой прошептала Стемма. — Я оберегала ее. Я тебя щадила. Ты ее у меня украла. Но отныне это и твоя тайна — ты обязана помочь мне нести ее бремя. Научись притворству, дитя мое, это не так трудно, как тебе кажется. Но ты меня не слушаешь. Где витают твои мысли? О чем ты замечталась?

— А что сталось с Вульфрином? — тихо спросила Пальма, и слабая краска вспыхнула и погасла на ее впалых щеках.

— Не знаю, — ответила судья.

— Теперь мне ясно, почему я ему так ненавистна. О, я несчастная! Он отталкивает меня от себя, потому что чует во мне убийцу. Мое собственное тело внушает мне отвращение. О, почему я не разбилась насмерть!

— Не бойся, Вульфрин ни о чем не догадывается. Он доверчив и честен.

— Доверчив! — возмущенно воскликнула Пальма. — Тогда я побегу к нему. Буду искать его, пока не найду, и расскажу ему всю правду. — Она пыталась вскочить, но Стемме не пришлось ее удерживать — ослабевшая девушка упала ей на руки.

— Я выдам тебя, мать!

— Ты этого не сделаешь, — спокойно ответила Стемма. — Мое дитя не будет свидетельствовать против меня.

— Не будет, матушка.

Судья погладила Пальму, и та, не отворачиваясь от нее, сказала:

— Матушка, знаешь что? Мы должны во всем сознаться.

Мрачно глядя перед собой, госпожа Стемма, после долгого раздумья, ответила:

— Не мучь меня. Я не могу этого сделать, если бы даже хотела. Ради них, — она указала на свои владенья. — Если бы открылось, если бы стало известно, что долгие годы грешников судила грешница, это было бы великим соблазном для тысячи душ, и вера в справедливость была бы подорвана. Ты должна молчать, Пальма.

— Я буду молчать.

— Ты моя мужественная Пальма! — И судья закрыла ей рот поцелуем. — Но, дитя мое, дитя мое, что с тобой? — Глаза Пальмы закатились, рука матери с трудом ощутила слабое биение ее сердца. Уложив полумертвую девушку на скамью, Стемма в отчаянии бросилась в замок.

Вернувшись с чашей вина и ломтиком хлеба, она опустилась на колени и, окунув хлеб в вино, поднесла его обессиленной девушке. Та отвернулась.

Стемма стала ее упрашивать, умолять:

— Съешь, дитя мое, ради твоей матери. — Пальма хотела ей повиноваться, открыть побелевшие губы, но они ее не слушались.

Стемма видела, как умирает ее дитя, и вдруг почувствовала, что умирает сама. Сердце ее остановилось. Смертельная судорога исказила ее лицо. Недвижимая, окаменевшая, стояла она на коленях. Но вдруг лицо судьи просветлело, словно омылась она от головы до ног в очищающих водах.

— Пальма, — нежно промолвила она, и от этого сердечного тона веки девушки приоткрылись. — Пальма, как ты думаешь? Я хочу просить императора, чтобы он прибыл в Мальморт. Мы станем перед ним, рука об руку, сознаемся ему во всем, и пусть он нас судит. — Глаза девушки радостно блеснули, и сердце забилось сильнее.

— Теперь покушай, — сказала судья, накормила и напоила свое дитя.

Она повела вернувшуюся к жизни девушку во двор. В середине его стоял запыхавшийся от быстрой езды Рудио.

— Хвала и слава тебе, госпожа!— воскликнул он, ликуя.— Докладываю тебе о прибытии императора. Его величество посетит тебя. Он уже близко. Он подходит во главе войск, а за ним следует вся Ретия.

— Хвала ему, — ответила правительница. — Пойдем, дитя, оденемся по-праздничному.

Когда император Карл, в сопровождении всего народа, поднялся по дороге к замку, он приказал свите и челяди остаться за воротами и один вошел во двор Мальморта. Стемма и Пальма стояли в белых одеждах. Судья вышла государю навстречу и преклонила перед ним колено. Вслед за ней то же сделала Пальма. Карл поднял Стемму и сказал:

— Ты госпожа Мальморта, я получил твое послание и прибыл сюда, чтобы восстановить порядок, как ты того требуешь. Свобода здесь выродилась в бесчинство, сила — в произвол. Я хочу дать вашим горным землям графа. Есть у тебя кто-нибудь на примете?

— Да,— ответила судья. — Это Вульфрин, сын Вульфа, твой придворный, честный и мужественный человек, пожалуй еще слишком доверчивый и неопытный, но с годами он возмужает.

— Я привел его с собой, — ответил император, — но он возводит на себя обвинение в страшном, невероятном грехе и требует, чтобы ты его судила... Госпожа! Сегодня под ясным горным небом мне дано было знамение. У твоего замка мой конь отпрянул от трупа женщины, лежавшего посреди дороги. Я приказал поднять ее. Это твоя крепостная. Она лежит у порога. — Он понизил голос. — Госпожа, что скрывает в себе Мальморт? Если бы ты была иной, чем кажешься, и покрывала тайное злодеяние, то путь твой был бы ложным и суд неправедным. Но долгие годы ты слыла достойным судьей. Отдай себя в мои руки. Мне дано право миловать. Берешь ли ты на себя право судить Вульфрина?

— Государь, — ответила она. — Перед твоим лицом буду я судить его и себя по справедливости.

Карл удивленно взглянул на нее. Она вся светилась истиной.

— Тогда исполни свой долг.

Он подошел к коленопреклоненной девушке.

— Пальма Новелла! — сказал он и поднял ее. Она взглянула на него молящими, доверчивыми глазами, и сердце его было тронуто.

— Рудио, — приказала судья, — внеси сюда Фаустину. — Привратник повиновался, внес труп и прислонил его к надгробию.— А теперь раскрой ворота, широко распахни их. Пусть войдет весь народ, да видит он и слышит.

Тогда через ворота стал вливаться поток людей и заполнил весь двор. Среди свиты, окружившей императора, находились Алкуин и Грациозус. Толпа стояла сгрудившись, некоторые повисли на воротах и стенах, а посреди тесно сомкнутого, молчаливого круга высилась фигура императора с лучистыми глазами, в длинной голубой мантии. Рядом — Стемма со своей дочерью, перед ними троими стоял Вульфрин и упорно, не отрываясь, глядя на Стемму, говорил:

— Теперь суди меня!

— Потерпи, — сказала судья. — Вначале речь будет о ней, — она указала на бездыханную Фаустину, с угасшим взглядом и повисшими руками, прислоненную к надгробию.

— Ретийцы, — раздался голос Стеммы среди глубокой тишины. — Вы все знаете ее. Она жила среди вас и слыла честной женщиной. Теперь уста ее закрыты навеки, иначе она крикнула бы: «Вы ошиблись во мне. Я грешница. Я убила своего мужа, ибо носила под сердцем ребенка от другого!»

— Госпожа, — нетерпеливо воскликнул Вульфрин. — Что нам до этой служанки? Дай мне все сказать, суди мой грех, и пусть все будет кончено.

— Хорошо! Но раньше, Вульфрин, скажи: если бы она, — Стемма указала на Пальму, — не была бы дочерью твоего отца, твоей сестрою, а совершенно чужой, был бы ты повинен в грехе?

— Госпожа! Госпожа! — Голос его прервался.

— Император и ретийцы!— воскликнула Стемма мощным голосом. — Я содеяла то же, что Фаустина. И я была женой умершего. И я убила своего мужа. Госпожа не лучше своей рабыни. Так внемлите же! Ни одной капли родственной крови нет у них обоих! — Она провела рукой между Вульфрином и Пальмой, как бы разъединяя их. — Внемлите! Внемлите! Ни единой капли родственной крови не течет в жилах этого мужчины и этой женщины! Вы сомневаетесь? Вот свидетель. Пальма Новелла — дитя Стеммы и священника Перегрина — подслушала тайну моего преступления. Она поверила в него и поклянется жизнью, что я говорю правду. Свидетельствуй, Пальма!

Все глаза устремились на девушку, стоявшую с опущенной головой. Губы ее зашевелились.

— Громче! — приказала судья.

Пальма во всеуслышание произнесла священные слова: «Concepit in iniquitatibus me mater mеа...»

Тогда народ поверил и в ужасе бросился на колени, шепча: «Miserere mei...» [Помилуй меня (лат.).] Вульфрин простер руки к небу и воскликнул:

— Благодарю тебя, боже, что не совершил я греха! Карл подошел к Пальме и окутал ее своей мантией.

— Теперь суди ты, император! — сказала Стемма.

— Суди себя сама! — ответил Карл.

— Нет, не я, — сказала она и, обернувшись к народу, воскликнула:— Суд божий! Согласны вы на суд божий?

Все заговорили, закричали, загремели:

— Суд божий!

Торжественно прозвучали слова судьи:

— Есть яд — есть преступление, нет яда — нет преступления. — И, вынув спрятанный на груди флакон, она осушила его.

Минуту стояла она неподвижно, потом шагнула вперед и, шатаясь, подошла к Вульфрину.

— Мужайся, — вздохнула она и упала. Рудио наклонился над мертвой, поднял ее и отнес к Фаустине. Так сидели они обе у надгробия, но крепостная склонилась и приникла лицом к коленям своей госпожи.

Тогда император раскрыл окутанную мантией девушку, взглянувшую с глубоким отчаянием на мать, и, сложив руки, стал молиться: «Oremus pro magna peccatrice!» Молился и весь народ.

Потом Карл мягко сказал:

— Что станется с этим ребенком? Не уйду отсюда, пока ее судьба не будет решена. Что ты скажешь, Алкуин?

— Пусть уйдет в монастырь, — посоветовал аббат.

— Но ведь она еще жить не начала! — в страхе вскричал Вульфрин.

— Тогда посоветую другое. — Аббат взял за руку Грациозуса. — Сей богобоязненный юноша питает склонность к несчастной.

— Господин аббат, — взволнованно перебил его Гнаденрейх. — Это выше человеческих сил. Мне внушает ужас дочь убийцы. Все светлые духи славят господа бога!

Вульфрин бросился вперед.

— Император! И вы все! Пальма Новелла — моя! Тогда Карл произнес:

— Сын Вульфа, ты хочешь взять в жены дочь убийцы твоего отца? В силах ли ты победить демонов?

— Я задушу их в своих объятиях. Помоги мне, государь, одолеть их.

Карл велел девушке преклонить колена и возложил руки ей на голову:

— Сирота, я заменю тебе отца. Похорони ту, что была твоей матерью. Вульфрин же последует за мной на поле битвы. Пусть решает бог. Если Вульфрин вернется и затрубит в рог — возрадуйся, Пальма Новелла, наполни кубок и закончи стих. И пусть тогда Рудио зажжет брачный факел и взметнет его на зубчатую стену Мальморта.